Выбрать главу

Публика обомлела, разговоры оборвались. Будто ток высокого напряжения пробежал по дому и лишил нас дара речи, пишет Муньос Кано в одном из наиболее выразительных отрывков своей книги. Мы смотрели друг на друга – и не узнавали сами себя, все изменились и все-таки оставались прежними, мы ненавидели свои лица, наши жесты были жестами сомнамбул или идиотов. Некоторые ушли не попрощавшись, а между теми, кто предпочел остаться, возникло странное витающее в воздухе ощущение братства. В качестве любопытной детали Муньос Кано добавил, что именно в этот деликатный момент зазвонил телефон. Хозяин дома не пошевелился, и трубку взял Муньос. Старческий голос спрашивал некого Лучо Альвареса. «Алло, алло! Можно попросить Лучо Альвареса?» Муньос Кано, не отвечая, протянул трубку хозяину дома. «Кто-нибудь знаком с Лучо Альваресом?» – спросил тот после долгой паузы. Такой долгой, что Муньос Кано решил, что звонивший, похоже, давно успел задать какие-то другие вопросы про Лучо Альвареса. Его имя никому не было знакомо. Некоторые засмеялись, это был неоправданно громкий нервный смех. «Такой здесь не живет», – ответил хозяин дома, еще раз послушав телефонную тишину, и повесил трубку. В комнате с фотографиями не оставалось никого, кроме Видера и капитана. По офису, как показалось Муньосу Кано, бродили человек восемь, в том числе отец Видера, судя по виду, не особенно взволнованный (он вел себя так, будто присутствовал – возможно, случайно – на встрече кадетов, по непонятной или скрытой от него причине не задавшейся). Хозяин дома, знакомый ему с отрочества, старался на него не смотреть. Остальные выжившие после праздника разговаривали или шептались между собой, но замолкали при его приближении. Неловкое молчание, которое отец Видера пытался разрушить, предлагая выпить вина или чего-нибудь горячего или закусить сандвичем, им же, в гордом одиночестве, приготовленным на кухне. «Не беспокойтесь, дон Хосе», – сказал, глядя в пол, один из офицеров. «Я и не беспокоюсь, Хавьерито», – откликнулся отец Видера. «Это не более чем незначительная канавка в карьере Карлоса», – сказал другой. Отец Видера посмотрел на него, словно не понимая, о чем идет речь. «Он был очень доброжелателен с нами, – вспоминает Муньос Кано, – а ведь он был на краю пропасти, но то ли не понимал этого, то ли не придавал значения или же притворялся с редкостным мастерством».

Потом Видер вышел из комнаты и говорил о чем-то с отцом на кухне, но мы ничего не слышали. Разговор продолжался не более пяти минут. Они вышли, каждый сжимал в руке стакан с алкоголем. Капитан тоже захотел выпить, а потом опять закрылся в комнате с фотографиями, попросив не входить к нему. По просьбе капитана один из лейтенантов составил список всех присутствовавших на вечеринке. Кто-то вспоминал слова клятвы, другие рассуждали о скромности и чести истинных джентльменов. «Честь кавалерии», – пробормотал некто, кто, казалось, до этой минуты спал. Другие оскорбились и кинулись возражать, что, мол, сомнения касались вовсе не солдат, а штатских, намекая на репортеров-сюрреалистов. «Эти господа знают, как им следует поступать», – заявил капитан. Сюрреалисты поспешили горячо согласиться с капитаном и подтвердили, что по сути ничего особенного и не произошло, обычная светская тусовка. Кто-то приготовил кофе, а потом, гораздо позднее, когда до рассвета оставалось еще довольно много времени, появились трое военных и один гражданский, представившиеся сотрудниками разведки. Присутствовавшие в офисе в Провиденсии позволили им войти, думая, что они арестуют Видера. Поначалу появление сотрудников разведки вызвало уважение и некоторый страх (особенно у парочки репортеров), но минуты шли, ничего не происходило, разведчики с головой ушли в свою работу – и выжившие после вечеринки перестали обращать на них внимание, как если бы это была прислуга, не ко времени затеявшая уборку. На некоторое время, показавшееся всем присутствующим ужасно долгим, представители разведки и капитан закрылись с Видером в его комнате (один из друзей Видера хотел войти, чтобы «оказать моральную поддержку», но человек в штатском посоветовал ему не быть дураком и дать людям спокойно работать), а потом из-за закрытой двери доносились только какие-то клятвы, несколько раз прозвучало слово «безрассудный» – и молчание. Позже разведчики ушли так же тихо, как и пришли, унося в трех коробках из-под обуви, любезно предложенных хозяином офиса, фотографии с недавней выставки. «Итак, господа, – сказал капитан, прежде чем последовать за ними, – вам лучше немного поспать и забыть обо всем, что здесь произошло». Лейтенанты козырнули, но остальные, слишком усталые, чтобы подчиняться приказам или соблюдать какие-либо условности, даже не пожелали ему спокойной ночи (или доброго дня, потому что уже светало). Как раз когда капитан удалился, хлопнув на прощание дверью (смешная, но никем не оцененная деталь), Видер вышел из комнаты и, ни на кого не глядя, пересек зал и подошел к окну.