– Мне на все плевать, – честно признался просветленный Шаман и плюнул на все, что оказалось под рукой. Под рукой же оказалось небольшое животное, похожее на козу, но не коза, а жаба.
– Полярная жаба, – представил Шаман животное Деткин-Вклеткину. – Единственный вид в своем роде. Фактически род.
Деткин-Вклеткина вырвало.
– Зачем это тебя так? – равнодушно спросил Шаман.
– Не люблю причудливую фауну. Только флору, – незамедлительно ответил Деткин-Вклеткин.
– Ты стал мне неприятен после этого, – сказал Шаман. И очень страшно взглянул на Деткин-Вклеткина.
– А Вы мне сразу были неприятны, – разоткровенничался Деткин-Вклеткин. И еще страшнее взглянул на Шамана.
В этот момент Шаману стало не нравиться, что они как бы на равных. И он уточнил – просто на всякий случай:
– Интересно, кто тут шаман – я или ты?
– Вам интересно – Вы и разбирайтесь, – отклонил вопрос Деткин-Вклеткин.
Тут Шаману стало не нравиться вообще все. Чтобы проверить правильность своей реакции, он обратился к приспешникам, которые до того просто стояли молча и ничего не делали, с вопросом:
– Нравится ли мне все это – как по-вашему, приспешники?
– Тебе все это не нравится, Шаман, – однозначно высказались те. И закружились в танце, весьма диком и национальном.
– Пока они кружатся в своем диком и национальном танце, – Шаман вплотную приблизился к Деткин-Вклеткину, – я превращу тебя в голубого песца и застрелю.
– А Вы романтик, – сказал Деткин-Вклеткин. – Другой бы так застрелил.
– Я превращу тебя в осколок льда и растоплю!
Деткин-Вклеткин вздохнул.
– Я превращу тебя в тюлений жир и размажу…
– Меня сейчас опять вырвет, – предупредил Деткин-Вклеткин.
– Терпи! – прикрикнул на него Шаман. – Мои слова – часть ритуала посвящения.
– А в кого меня посвящают?
– В моих приспешников. Ты будешь теперь жить тут.
– Не буду, – сказал Деткин-Вклеткин. – У меня спичка пропала. Я должен найти ее и вернуться.
– Сейчас от этих твоих слов я упаду на снег и забьюсь в конвульсиях: такое действие на языке шаманов называется «камлание», – пообещал Шаман и, действительно упав на снег, забился в конвульсиях. Деткин-Вклеткин сначала с интересом, а потом с тоской наблюдал за камланием, но, в конце концов, спросил, не выдержав:
– Мне сейчас чем заниматься?
– Займись спортом, – на минуту прекратив камлание, вяло сказал Шаман из положения лежа. – Например, плаваньем. Или нет, греблей.
– Тут? – захотел ясности Деткин-Вклеткин, исподлобья вглядываясь в ледяные просторы.
– А где же? – все еще лежа развел руками Шаман и внезапно заорал: – Я различаю сквозь невидимые миру слезы тысячи и тысячи выжженных глаз, тысячи и тысячи ушей с прожженными барабанными перепонками, тысячи и тысячи запекшихся кровью ноздрей!
– Где Вы это все различаете? – с нескрываемым ни от Шамана, ни от себя самого ужасом взглянул на него Деткин-Вклеткин.
– Не отвлекай меня, вопросами, когда я камлаю! – вскричал Шаман, принимаясь снова валяться по снегу и биться в конвульсиях.
Деткин-Вклеткин отвернулся и праздно смотрел по сторонам. По сторонам горели костры. Он подошел к одному из костров и сунул в огонь отмороженный палец. Через некоторое время палец обуглился. Запахло паленой кожей.
– Пахнет паленой кожей, – сказал Шаман, прерывая камлание.
– Естественно, – ответил Деткин-Вклеткин. – Когда горят пальцы, обычно пахнет паленой кожей.
– Ты прав, – присоединился Шаман. – А когда выжигают глаза, пахнет печеными яблоками. Глазными. – И он усмехнулся – мрачно.
Постоянство глазной темы начало настораживать Деткин-Вклеткина, о чем он однозначно и высказался:
– Постоянство глазной темы начало настораживать меня.
– Я так и думал, что Вы это скажете, – похвастался интуицией Шаман.
– Рад, что Вы не ошиблись. – Свой изысканный поклон Деткин-Вклеткин отвесил так, как отвешивают подзатыльник.
– Счастлив, что смог доставить Вам радость. – В свою очередь, которая, кстати, мгновенно и подошла, Шаман отвесил поклон – в том же примерно духе.
Деткин-Вклеткин со злостью плюнул на снег. Снег зашипел. А Деткин-Вклеткин сказал:
– Мы когда-нибудь закончим этот разговор, который измотал меня?
– Разговор о чем? – спросил Шаман.
– Я уже не помню, – ответил Деткин-Вклеткин.
– Придется мне вспомнить, – безнадежно произнес Шаман и неожиданно заключил: – Вот. Я вспомнил. Речь шла о выжженных на южной оконечности африканского материка глазах.
– Неприятная тема, – вскользь заметил Деткин-Вклеткин.
– Неприятная, – не стал возражать Шаман.
– Мне нравится, что наши взгляды не расходятся, – сказал Деткин-Вклеткин.
– Единство взглядов – большая редкость, – поддержал его Шаман.
– Особенно на Крайнем Севере, – поддержал поддержавшего Деткин-Вклеткин.
– …где так мало народу, – посетовал Шаман.
– …и где вечная мерзлота… да тьфу ты, пропасть! – опять плюнул на снег Деткин-Вклеткин. – Что ж это за изнурительные диалоги-то такие, черт побери! Давайте непосредственно о выжженных глазах, наконец – все, что Вам известно!
– Мне мало что известно, – отчитался Шаман. – Но силою моей воли я мог бы отправить Вас туда, где пропадают спички.
– Пропадают… спички? – чуть не умер Деткин-Вклеткин. И с героической решимостью произнес: – Я готов.
Сила воли Шамана оказалась колоссальной – уже через минуту Деткин-Вклеткин шагал по южной оконечности африканского континента, то и дело натыкаясь на обгоревшие спички… А дальше вы уже все знаете.
ГЛАВА 9
Конфликт начинает быть не за горами
Бедная, бедная сумасшедшая Марта! Очнувшись, она увидела вокруг себя одного только Егора-Булычова-и-Других. Остальные разбежались кто куда, но кто – куда, не сказали. Сумасшедший дом опустел – только мертвые еще мелькали то тут, то там, словно это был не сумасшедший дом, а сумасшедший морг.
Узнав от Егора-Булычова-и-Других про печальную судьбу остальных, Марта зарыдала в голос, потом в два голоса – получилось очень красиво. Партию второго голоса Марта запомнила – на всякий случай.
Кстати, герои литературных произведений имеют обыкновение запоминать иногда такие вещи, о которых не подозревает даже автор. А потом, когда положение становится совершенно безвыходным и автор уже сам не знает, что дальше будет, герой вдруг неожиданно такое вспомнит… автор только диву дается! И, что характерно, вспоминаемое и вспомянутое непонятно откуда зачастую и берется: вроде, не происходило ничего подобного на страницах данного литературного произведения! Может быть, где-нибудь и происходило, но определенно не тут. Вот тоже глупость какая: автор ни сном ни духом (ни ухом ни рылом, ни хреном ни редькой, ни рыбой ни мясом, ни мытьем ни катаньем, ни в лоб ни по лбу и т. д.) не ведает, как быть, а герой, смотрите-ка, ведает! Герой, смотрите-ка, все помнит! В результате получается, что автор чувствует себя просто каким-то кретином, от которого вообще ничего не зависит. А это уже смешно, ибо на самом деле от него зависит всё… Ну ладно, дело не в этом.
Давайте пока побудем немного с Мартой: она осталась одна в опустевшем сумасшедшем доме… сумасшедшем морге – и как-то ей не очень чтобы по себе…
– По себе ли Вам, Зеленая Госпожа? – спросим мы ее как бы между прочим и как бы между прочим услышим в ответ:
– Ох, не по себе мне, отнюдь не по себе…
Хуже всего, что Марта не знала теперь, думать ли ей об Абсолютно Правильной Окружности из спичек или о том, что кто-то сидел на брегах Невы. Этого кого-то она старалась припомнить беспрестанно, но припоминалась все время какая-то глупость: трусики в горошек, жирные птицы с недобрыми голосами… собственно брега – причем странно, что правый и левый одновременно.
«Может быть, я припоминаю мост? – думала Марта в отчаяньи, не будучи в силах сконцентрироваться ни на одном, ни на другом произвольно взятом береге. – Но как-то оно глупо – припоминать мост! Говорят, правда, встречаются на свете идиоты, которые, находясь на чужбине и припомнив петербургские мосты, начинают рыдать от тоски по ним… только я-то ведь не из таких. Я не способна испытывать тоски по мосту. По чему Вы тоскуете, девушка? – По мосту! Патология какая-то… И тем не менее – кто-то сидел на брегах Невы».