— Чепуха! Ничего он не сделает.
Наконец он заставил брата выпить какой-то порошок, обернутый в желтую бумажку, затем оставил впрок еще несколько таких пакетиков и засобирался домой. Отец сделал знак матери, та забежала в худжру и вскоре вышла оттуда, держа в руке небольшой мешочек.
— Не обессудьте, доктор, — сказал отец, протягивая мешочек Ачинску. — Денег у нас нет.
Ачинска как надел один рукав шинели, так и застыл на месте.
— Что это? — спросил он, кивая на мешочек.
— Сушеный урюк, — смутился отец и улыбнулся виновато. — Сахарный сорт. Хорошо просушен. Я сушил его на циновках. Ни один не упал на землю.
Ачинска отстранил руку отца с мешочком.
— Болага компот килинг. Иситма тушади. Якши булади. — Приготовьте компот мальчугану. Это собьет температуру. Выздоровеет.
Теперь по-настоящему взмолился отец:
— Не отказывайтесь, доктор. Я сам сушил. Тряс спелые плоды на простыню и потом сушил.
В разговор вмешалась мать:
— Доктор, отнесите жене, в подарок…
Ачинска отрицательно покачал головой.
— Болага компот килинг. — Сказав так, он обул сапоги и вышел из комнаты.
Отец поспешно вышел вслед за ним.
— Дай вам бог счастья, — проговорила мать, высовываясь за дверь. — Дай вам бог насладиться счастьем ваших детей.
Опять в комнате воцарилась тишина. Но это была уже не прежняя, раздирающая душу тишина.
Назавтра я проснулся поздно. Старший брат уже ушел в школу, а младший лежал у сандала, опираясь на подушку, и пил чай с молоком, отец и мать, сидя за стареньким самоваром, с носика которого капала вода, вели неторопливый разговор. Снег прекратился, видно, взошло яркое солнце, так как в комнате было светлым-светло. Только я собрался обмакнуть кусок кукурузной лепешки в чай с молоком, как на пороге появился Далавай. На нем, как и вчера, было кожаное пальто и на ногах валенки.
Отец и мать испуганно вздрогнули. В голове у меня мгновенно пронеслось: сейчас будет скандал. Но скандала не произошло. Далавай, стоя в дверях, даже улыбался.
— Ассалям алейкум! — сказал он громко.
Тогда-то я и понял, что не очень и страшен, этот Далавай. К лицу отца прилила кровь, и он медленно поднялся с места.
— Проходите, проходите, — сказал он, здороваясь за руку с Далаваем.
Мать быстро выставила на скатерть джиду, орехи.
Далавай на этот раз снял у порога валенки.
Так как у нас не было новых курпачей, мать перестелила старую в почетном углу сандала и пригласила туда нежданного гостя. Далавай крутил в руках, остужая чай, пиалу и, прихлебывая, подмигнул мне.
— Как дела, герой?!
Я смутился и опустил глаза. И тут мне показалось, что от него исходит душный запах гнили.
— Ну и скандальный же вы человек, брат! — обратился Далавай к отцу и громко рассмеялся. — Мало того, что наломали дров, так еще и человека зря обругали.
Отец пожал плечами.
— Когда приходит гнев, уходит ум, мил человек…
— Большое же дерево вы повалили! — опять рассмеялся Далавай. — Раз задумали такое дело, надо было со мной словечком перекинуться, мол, так и так. Ведь существуют определенные порядки, закон…
Отец, смутившись, начал сворачивать в трубку край скатерти.
— Знаешь, мил человек, мы не больно грамотны, да и дети намерзлись.
— То-то и оно, брат! — В серых глазах Далавая с покрасневшими веками появилась вроде бы дружеская улыбка. Он фамильярно хлопнул отца по плечу: — Вот и надо было посоветоваться со мной, все было бы как положено.
В разговор вмешалась мать, которая до сих пор молча разливала чай.
— Вы уж простите его, уважаемый.
Далавай не обратил внимания на ее слова.
Ом пристально глядел на отца, лицо его стало вдруг строгим.
— Ладно, бывает. Земляки в конце концов, живем рядом. Как-нибудь договоримся. Удар коня может принять только конь. Так, кажется, говорят в народе?
— Спасибо, дорогой, — сказал отец, опустив голову. — Пусть ублажит вас бог за милосердие к нам.
— Я-то ничего против вас не имею, — понизил голос Далавай. — Но ведь этот скандал произошел в присутствии Ташева, а он занимает крупный пост. И он сказал: «Я не оставлю это дело, пока не засажу его в тюрьму. Он оскорбил нас обоих».
Выражение лица матери мгновенно изменилось. А отец сидел с таким видом, словно махнул на все рукой.
— Я все объяснил товарищу Ташеву, — еще больше понизил голос Далавай, переходя совсем на шепот. — Это наш человек, — сказал я ему, — надо его простить. Но он пока не соглашается. Согласится, куда денется. Я пообещал, что принесу ему «сухих»[40].