Выбрать главу

Копаясь в энциклопедиях и справочниках, я то и дело косилась на окно — не было ли оно своего рода предостережением тем легковерным, кто рассчитывал обрести здесь волшебные знания? В конце концов, если феи не раз обманывали людей, может, то, что писали о феях, было истинной правдой?

Но с чего-то же надо было начинать.

Кое-что я уже знала: инкуб — это демон в образе мужчины, который пробирается в постель к спящей женщине, Иногда ради того, чтобы иметь детей (наиболее часто приводимым примером ребенка, зачатого от инкуба смертной женщиной, был Мерлин), но чаще чтобы выпивать ее жизненную силу.

Ну, я, слава Богу, не забеременела и до сегодняшнего утра чувствовала себя прекрасно… хотя и заметила, что начала худеть…

Появление инкуба обычно сопровождается ощущением тяжести, навалившейся на грудь.

То же самое чувствовала и я, но этому, скорее всего, можно найти разумное объяснение — приступ астмы, например, внезапная остановка дыхания, которая случается во сне…

Я и раньше знала, что единственный способ отвадить инкуба — это изгнать его, но теперь мне удалось выяснить, что если экзорцизм не сработает (а так, вероятно, бывало, и не раз), можно попробовать поставить на окнах и дверях железные запоры и задвижки.

Может, именно поэтому Брок поставил новенькие железные щеколды на всех окнах и такие же железные стоперы на дверях в моем доме, а Диана Харт и Лиз Бук преподнесли мне в подарок железное изголовье к кровати? При мысли о том, что им известно о ночных визитах демона-любовника, я покраснела и принялась лихорадочно озираться. Интересно, кто еще догадывается, что я по ночам, так сказать, регулярно занимаюсь любовью с демоном? К счастью, единственным посетителем зала (кроме меня, разумеется) был парнишка с жидким хвостиком на затылке — уронив голову на книгу, бедняга спал без задних ног.

В справочнике по демонологии Форстера я вычитала, что в Швеции суеверные домохозяйки вешают на окна амулеты — перевязанные алой ленточкой пучки веток березы и можжевельника, чтобы помешать демону-любовнику пробираться в комнату.

А я-то решила, что Брок хотел сделать мне приятное, чтобы в спальне пахло свежестью!

Но считалось, что самым лучшим способом прогнать инкуба, было обратиться к нему.

«Нужно невероятное усилие воли, чтобы заговорить, когда рядом инкуб, но если жертва сможет сделать над собой сверхъестественное усилие, обратится к нему и попросит инкуба назвать себя, тогда демон исчезнет навсегда».

С трудом оторвавшись от книги, я бросила взгляд на укравшую витраж процессию ведьм.

«Кто ты?» — спросила я.

Разноцветные стеклышки закружились у меня перед глазами. Наверное, мне следовало гордиться собой — как-никак я сверхъестественным усилием воли смогла заставить себя заговорить с демоном, — но почему-то я вдруг почувствовала себя брошенной.

В эту ночь я спала без сновидений. И в следующую ночь тоже. Я просто больше не видела снов.

Наверное, я должна была испытывать облегчение, а вместо этого изнывала от какого-то неясного беспокойства. Мне нравилось просыпаться среди ночи, наблюдать, как тени деревьев дрожат и колеблются в призрачном лунном сиянии, пока луна не скроется за дом и все вокруг не погрузится во мрак. Теперь не в силах уснуть, я вставала, босиком брела в пустую комнату, вытаскивала из стопки одну из рукописей Дэлии Ла Мотт и снова забиралась в постель. Я глотала ее романы один за другим: все эти бесконечные истории о гувернантке и угрюмом хозяине дома, сироте и ее таинственных защитниках, — в качестве дополнительного поощрения выступали многочисленные весьма откровенные любовные сцены. Я читала до тех пор, пока на смену призрачному лунному сиянию не приходил серенький тусклый рассвет.

Несмотря на то, что я зверски не высыпалась, я по-прежнему старалась регулярно бегать по утрам, только теперь уже по лесу. Добежав до хорошо знакомых мне непролазных зарослей жимолости, я останавливалась, и какое-то время слушала, как переплетающиеся ветки с сухим шорохом трутся друг о друга. Я прислушивалась, не бьется ли запутавшаяся в зарослях птица, но вокруг было тихо и грустно. Я вспоминала висевший в Бриггс-Холле триптих, всех этих фей и демонов, навсегда покидающих этот мир, пробирающихся в другой как раз через такие заросли, и чувствовала, как у меня щемит сердце. Каково это — навсегда оставить родной дом, знать, что обречен вечно брести, пробираясь сквозь ажурный лабиринт спутанных ветвей, стены которого с каждым годом становятся все уже, готовый в любой момент сомкнуться над тобой? На обратном пути домой меня преследовали воспоминания об изгнанниках — мне начинало казаться, что я тоже одна из них. Я понимала, что это глупо: в конце концов, необходимость жить в трех часах езды от Нью-Йорка трудно назвать изгнанием, а бегство призрачного любовника — серьезной утратой, — и тем не менее теперь возвращалась с утренней пробежки уже не в том состоянии радостного возбуждения, как раньше.

Хотя долгие пробежки по лесу и резко наступившая осень вроде должны были бы пробудить во мне волчий аппетит, я заметила, что в начале октября почему-то стала заметно меньше есть. Примерно в то же самое время Феникс перестала готовить.

— Ты не сердишься? — спросила она, сунув мне два флайера — из пиццерии и из китайского ресторанчика, где торговали навынос. — Мне сейчас приходится проверять кучу сочинений. Мои студенты просто в ударе, особенно Мара.

— Она, случайно, не описывает события…

Я прикусила язык, сообразив, что до сих пор не знаю, откуда она родом. Феникс вроде упоминала, что она приехала из Боснии, но я своими ушами слышала, как студенты говорили, что Мара то ли из Сербии, то ли из Черногории.

— Ну, что-то вроде того, — догадавшись, что я имею в виду, кивнула Феникс. — Это что-то вроде притчи, в которой иносказательно описываются реальные события… вероятно, ее собственной жизни, о которых ей мучительно вспоминать. Я всячески поощряю ее не бросать работу, надеясь, что со временем она найдет в себе силы это сделать — собственно говоря, как и всех остальных, — но, знаешь, эта ее притча такая… просто мороз по коже… Остается только гадать, какой ужас за всем этим стоит.

— Неужели? Может, следует дать ее почитать какому-нибудь… специалисту?

Мне вдруг вспомнился случай, когда в Университете Виргинии один из студентов открыл стрельбу. Потом выяснилось, что незадолго до этого он написал сочинение, которое помогло бы предотвратить побоище — если бы прочитавший его преподаватель додумался показать его психологу. Но мои слова почему-то повергли Феникс в ужас.

— О нет! Она наверняка перестанет мне доверять! Я поклялась, что не покажу его никому, пока мы не поработаем над ним вместе. Мы с ней встречаемся каждый день, и она показывает мне наброски. — Феникс выудила из сумки двухдюймовой толщины пурпурную папку (для каждого студента у нее была папка разного цвета). — И потом, я уверена, что держу ситуацию под контролем.

Оставалось только гадать, действительно ли это так. Меня, признаться, беспокоило, как такая маниакальная сосредоточенность на работе одного студента скажется на ее собственной неустойчивой психике. Человеку с прошлым Феникс (в свое время я читала ее мемуары), наверное, очень нелегко читать подобные сочинения… и, тем не менее, она их читала.

На следующее утро, отправившись на пробежку, я обнаружила ее спящей в библиотеке на кушетке. Рядом валялась знакомая мне папка, страницы были рассыпаны на полу, многочисленные пометки красным фломастером напоминали брызги крови. Когда же мы с ней столкнулись у дверей Фрейзер-Холла, Феникс крепко прижимала к себе злосчастную папку.

Как-то раз, задержавшись в холле, я пробежала мимо двери в аудиторию Феникс через пятнадцать минут после звонка. Машинально заглянув туда, я обнаружила, что ее нет, а студенты либо погрузились в чтение, либо играют в какие-то игры на своих сотовых. Перехватив взгляд Ники Баллард, я кивком вызвала ее в коридор.