Выбрать главу

Руслан прижал сумку к себе. Потом расстегнул молнию и достал мертвую черепаху.

– У, – сказал он, качая ее на ладонях.

“Полный шизик”, вздохнул про себя Акчура.

– Ууууууууу, – неожиданно откликнулась тишина. С той стороны, откуда только что явился Руслан со своей рептилией.

– Стой… это не эхо… смотри!

Руслан тоже повернул голову в сторону этой новой ноты, плывшей по лабиринту… Следом просочился свет, бледный и невнятный.

– Свет, – заплакал Руслан.

– Ну да, свет, свет, соображаешь, шизик. Откуда только он тут взялся… Айда, узнаем. Айда. Ну, идем, может, там какое-нибудь спасение.

Новые знакомцы встали – Акчура с фонариком, Руслан со своей черепахой. “Не плачь”, – уговаривал Акчура, подталкивая вперед

Руслана, – “я вот тоже знаешь, как ревел, а потом камешек меня спас, и тебя я с фонариком встретил, и обойдется все может… в фонарике надолго батареек? Ну, топай, братишка, топай…”.

Шли, сворачивали, снова сворачивали. Свет, вначале едва ощутимый, нарастал; вот уже Акчура мог разглядеть в нем, не тыча фонариком

(даже погасил для экономии), лицо своего нового знакомого. Странно, по мере приближения оно разглаживалось, делаясь из скомканного в улыбку – просто очень печальным; “безумно печальным” – хотя Исав бы так не написал (что с ним сейчас…?).

– Смотри, смотри, Руслан!

Они вышли к небольшому пещерному озеру. Посередине горел островок.

На нем – необыкновенной работы трон – он и разбрасывал по пещере синее сияние.

– Трон Малик-Хана! Тот самый. Это сколько ж гелиотидов? – бормотал

Акчура.

– Здравствуйте.

Этот шероховатый, обыденный голос, прилетевший непонятно откуда

(Акчура завертел головой, смаргивая слезы), совершенно не вязался ни с озером, ни с троном, ни с песней – тоже, кстати, не разберешь откуда летевшей.

“Может, на колени нужно?”, – думал Акчура. На всякий случай поклонился:

– Великий царь… Малик-Хан…

Островок покачнулся:

– Я просто посланник. Мне нужно получить черепаху, тогда я смогу отвести безумие и помочь вам выйти обратно к солнцу.

Снова Акчура напрасно вертел головой: никаких звуковых приспособлений на гладких стенах пещеры не выделялось.

– Черепаху? – переспросил Акчура (“Сказать – не сказать, что мертва?”, – кипело в мыслях). – Но она по дороге, к сожалению, м-м…

– Она уснула. Положите к основанию трона.

Остров шелохнулся и поплыл к спутникам, передвигая под собой в бесшумной воде свое еще более подробное светящееся отражение.

Теперь, приблизившись, трон проступил во всех деталях. Был он действительно из гелиотида, как белого, так и зеленоватого, носящего имя “змеиного”, или “наманганского”. На спинке трона более темным гелиотидом было набрано дерево, имевшее дугообразные ветви, между которыми блуждали Солнце и Луна. Вершина причудливого дерева была занята птицей синего камня, стоявшей по щиколку в гнезде, в котором, видимо, ожидала птенцов. Корни древа сторожились двумя сильными черепахами, а вокруг него замерло в хороводе двенадцать отборнейших звезд. Вся эта картина мерцала, Солнце с Луною переговаривались сиянием, а крыло птицы то покрывалось яростным огнем, то делалось мирным.

Рядом с плывущим островом поднялась из воды…

Черепашья голова, окутанная тиной и песком. Остров был черепахой.

“А ведь я слышал, что гелиотид – это слезы подземных черепах”, мелькнуло у Акчуры, не отрывавшего мокрые глаза от трона. Где слышал? Музей… экскурсоводная указка в сухонькой руке. Как постарела эта рука! Он помнил ее перепачканную мелом, скребущую школьную доску: “МЫ ДЕ-ТИ ДУР-КО-РОВ, НА СМЕ-НУ ОТ-ЦАМ МЫ СПУС-ТИМ-СЯ В

ГО-РЫ…”. “Мы! де! ти! дур! ко! ров!”, повторяет следом за помазанной мелом рукой даун Янька, Акчурин сосед по парте. И весь класс повторяет, радуется, торопится скорее в горы – на смену отцам. А то эти хитрые отцы успеют сами найти трон Малик-Хана, распилить его между собой и потащить его на какое-нибудь свое ВДНХ, и напишет тогда на доске Адочка “Позор 4-му Б!”, заставит снимать трусы и сдавать гелиографию…

Трон подплыл к берегу.

– Кладите.

Руслан топтался со своей черепахой, пялясь то на трон, то на Акчуру.

– Ну, давай, давай, братишка, – похлопал его Акчура, – давай же, будет хорошо… Хорошо тебе будет, дурак, нормальным станешь!

“Хорошо, что не буйный”, вздохнул Акчура, глядя, как его новый друг послушно протягивает каменное черепашье тельце к слепящему трону.

Ожила.

Заработала лапками, подняла мешковатую голову. Поползла, переваливаясь к трону.

– Как загорится – хватайте.

“Кто еще тут загорится?”, – успел подумать Акчура.

Едва достигнув трона, черепашка остановилась. Панцирь сплющился, расслоился, затопорщился четырьмя углами, стал похожим на стопку листов или книгу и – вспыхнул.

Уже стихшие голоса запели сильнее; словно раздуваемое ими, пламя взмыло вверх. Акчура побледнел: “Как же… невозможно… руки!”. Он, казалось, сам был на пороге безумия, глядя на гибнущее в огне спасение.

Внезапно Руслан нырнул руками в огонь и – вырвал оттуда книгу. Да, стало ясно, это именно книга. Обугленная и мертвая.

На Акчуру взметнулись глаза – уже не безумные, но тревожные.

Час десятый. ПРОБУЖДЕНИЕ

– Где… я?

– Под землей. Оклемались немного?

Триярский поднялся, взял у Акчуры фонарик, помотал им…

– Что-нибудь помните? – спросил Акчура.

Нащупав фонарем озеро, Триярский наклонился. Наполнил ладонь. Провел по лицу: воспаленный лоб, глазные впадины, губы. Вода бежала по коже, обжигая.

– Кажется, помню. Руслан Триярский, капитан в отставке.

– Дмитрий Акчура… писатель в отставке. – Акчура протянул руку.

Ее встретила еще мокрая рука Триярского:

– В отставке? Я недавно читал ваш…

– С сегодняшнего дня. Часа три-четыре назад, наверное…

Акчура поднял с земли бывшую черепаху… и бывшую книгу: рассыпалась углем прямо в ладонях. Как он там прочитал…?

– Руслан – давай на “ты"? – посвети-ка…

Подставил под свет рукопись – в черных язвах. Простроченные арабской вязью страницы, попав под прицел фонарика, крошились и осыпались, как пыльца с крыльев бабочки. Только одна – та самая, которую прочел

Руслан, – не распылилась. Полуобгоревшая, она была на ощупь из более прочной бумаги, и прилежно разграфленная.

– На “ты” – так на “ты”, – отозвался Триярский, всматриваясь в сбереженную строку квадратного письма. – Что это означает, как вы… ты думаешь?

Акчура пожал плечами:

– Это ты ее прочитал, ты у нас арабист, тебе и…

– Я… прочитал? Я не знаю арабского. То есть, когда меня держали люди

Черного Дурбека, слышал, конечно, речь. Нет, ты что-то путаешь.

– До того, как очнуться, ты прочитал это по-арабски: “День сомнения”. Вспомнил?

Триярский прошелся по пещере:

– День сомнения… Не помню. Что может означать: “День сомнения"?

– Что угодно. Может, на арабском, что-то особое. А так: день – он и есть день, а сомнение…

– Подожди. И день бывает разный, и сомнение. Например, такой вот день. Просыпаешься утром, около семи, за окном – хляби небесные, и кто-то барабанит в калитку: звонок все лень починить. Так?

– Ну, бывает.

– Тогда продолжим. Вдеваешь голые ступни в калоши, на плечи чапан…

На пороге. На пороге, ммм, например, женщина хрупкой такой красоты, уши, может, только великоваты… впрочем, дело вкуса; кстати, в ушах – серьги из змеиного гелиотида…

– Стоп, это – Аллунчик?!

– Повторяю: например. Заходит. Так и так: пропал муж.

– Якуб… Якуб ее пропал. Она мне ведь говорила. Звонила накануне вечером…

– Ну, да мало ли в природе исчезающих мужей… Слушай дальше.