У Джонни длинные стройные ноги, а ботинки сияют. Он танцует, переступая с пятки на носок, у него прекрасное чувство ритма. От танцев Джонни разгорячился и повесил пиджак на спинку стула. Брюки идеально облегают бедра, белая рубашка заправлена под ремень. Высокий воротничок и галстук в горошек (такой же, как лента на соломенной шляпе), нежно-голубые подтяжки из атласной ленты. Их, наверное, сшила ему Хильди – с ревностью подумала Кэти. Ревность была такой сильной, что Кэти на всю жизнь возненавидела этот цвет.
Кэти не могла отвести глаз от Джонни. Молодой, стройный, со светлыми волнистыми волосами и синими глазами. Нос прямой, плечи широкие, квадратные. Кэти услышала, как девушки за соседним столиком говорят, что он шикарно одет. Их спутники заметили, что танцует он тоже шикарно. Хоть Джонни и не был ее парнем, Кэти почувствовала гордость за него.
Джонни из учтивости пригласил ее на танец, когда оркестр заиграл «Сладкая роза О’Грэди». Чувствуя на себе его руки и инстинктивно подстраиваясь под его ритм, Кэти поняла, что это тот мужчина, которого она хочет. Она просит только об одном – видеть и слышать его до конца дней. Именно там и тогда Кэти решила, что за такое право она готова трудиться в поте лица всю жизнь.
Возможно, в этом решении крылась большая ошибка. Ей следовало дождаться мужчины, который проникнется подобным чувством к ней. Тогда ее дети не ходили бы голодными, а ей не пришлось бы драить полы ради куска хлеба, и Джонни остался бы в ее памяти чудесным светлым воспоминанием. Но Кэти хотела Джона Нолана, и только Джонни Нолана, и она решила завоевать его.
Военная операция по завоеванию Джонни началась в понедельник. Когда в конце рабочего дня прозвучал гудок, Кэти пулей вылетела с фабрики, домчалась до угла раньше Хильди и пропела:
– Привет, Джонни Нолан.
– Привет, милая Кэти, – ответил он.
После этого она старалась каждый день переброситься с ним парой слов. Джонни обнаружил, что он, стоя на углу, ждет этих слов.
Однажды Кэти воспользовалась извечным женским предлогом и сказала бригадирше, что у нее критические дни, что она неважно себя чувствует. Она ушла на пятнадцать минут раньше. Джонни стоял с приятелями на углу. Они насвистывали песенку, чтобы развлечься. Джонни надвинул шляпу на один глаз, засунул руки в карманы и пританцовывал на обочине. Прохожие останавливались и смотрели восхищенно. Полицейский, который совершал свой обход, окликнул его:
– Старина, что ты здесь делаешь? Твое место на сцене.
Джонни увидел, что Кэти идет к нему, прервал представление и широко улыбнулся ей. Она выглядела очень привлекательно в облегающем сером костюме, отделанном черным галуном с ее же фабрики. Нашитый витой галун причудливо извивался с тем расчетом, чтобы привлекать внимание к ее небольшой груди, увеличить которую была призвана двойная кружевная оборка на корсете. Серый костюм дополняли вишневый берет, надетый набок, и высокие ботинки на пуговках, со скошенным каблуком. Ее карие глаза сияли, щеки горели от волнения и стыда, когда она думала о себе – хороша же я, бегаю за парнем.
Джонни помахал ей. Остальные парни разошлись. О чем шла речь в этот знаменательный день, Джонни и Кэти потом не могли вспомнить. Однако каким-то образом во время этого бессмысленного, но такого важного разговора, с его волнующими паузами и затягивающим подводным течением чувств, они окончательно осознали, что любят друг друга без памяти.
Раздался фабричный гудок, и из здания высыпали девушки. Хильди вышла в костюме грязно-коричневого цвета, в черной шляпке, пришпиленной к высокой прическе из взбитых медно-рыжих волос длинной булавкой зловещего вида. При виде Джонни она улыбнулась по-хозяйски. Но когда она заметила рядом с ним Кэти, улыбка собственницы превратилась в гримасу боли, страха и ненависти. Хильди бросилась к ним, на ходу вытаскивая из шляпки длинную булавку.
– Он мой парень, Кэти Ромли, – завизжала она. – Ты не имеешь права отбивать его у меня!
– Хильди, Хильди, – спокойно, ласково повторял Джонни.
– Мне кажется, у нас свободная страна, – Кэти вскинула голову.
– Только не для грабителей, – взвизгнула Хильди и бросилась на Кэти со шляпной булавкой.
Джонни встал между девушками и поплатился царапиной на щеке. К этой минуте толпа работниц позументной фабрики собралась вокруг, они наблюдали за сценой и восхищенно похмыкивали. Джон взял обеих девушек за руки и отвел их за угол, подальше от посторонних глаз. Он затащил их в дверной проем и, придерживая рукой, заговорил.