Мог бы оказаться и раньше — Витек в дом заходил запросто, и по праву близкого соседства, и по отдаленному родству: его старший брат — племянник Татьяны. Володя иногда брал его на работу — подсобить, помахать лопатой, Татьяна подкармливала, отдавала донашивать мужнины рубашки. «Да он был нормальный, — говорит Татьяна, — не идиот, безобидный», — и сама верит, надо же в первую очередь себе как-то объяснять, почему такой парень был своим в доме.
Они пили чай у двоюродной сестры — отмокали после дня рождения, Сережа оставался дома с Витьком. Курили на крыльце — «и вдруг меня как ожгло изнутри», говорит Татьяна, совсем непонятная, но острая тревога, она помчалась домой. Витек увидел ее в окно и торопливо вышел навстречу — в штанах, но со всем генитальным хозяйством навыпуск. «Ты что это? — закричала она. — Ты как это?» — «Я сикать хочу», — застенчиво сказал Витек и убежал.
Сережа плакал, ему было очень стыдно говорить, он долго мучился, прежде чем произнести это непроизносимое, но все-таки сказал: «Мама, меня Витя трахал». (Здесь Татьяна начинает всхлипывать, а Володя стискивает кулаки.)
Витька, конечно, отловили и били, потом догнали и снова били, «хотя, знаете, кого там бить? ведь сморчок, смотреть не на что!» — и как знать, чем бы все закончилось, если бы не подоспели из района милиция и скорая, вызванные Татьяной. Врачи бегло осмотрели Сережу и сказали явиться в райцентр на обследование, а милиция увезла Витька.
Но через несколько часов она вернулась — уже за Татьяной.
V.
Наревевшись, отрыдавшись, кое-как успокоив сына, Татьяна с сестрой пошли в магазин за поллитрой — «снять стресс».
И когда шли обратно мимо дома Ч-х, у окна стояла, покачиваясь, пьяненькая улыбающаяся Роза.
Сейчас Татьяна называет ее не по имени, а протокольным словом «сожженная». В окне стояла «сожженная» и кричала Татьяне: «Танька! Твой сын теперь пидарас! Его все будут в жопу е...ать!»
Ей было весело, смешно.
Так рассказывает Татьяна, и двоюродная сестра подтверждает: стояла в окне, глумилась, радовалась. (Это Роза-то, Роза, та самая, которую Татьяна, было дело, два раза «спасала от верной смерти, отхаживала — бегала искала самогонку, чтобы ей в рот залить»!)
Растерзать? Растерзать! Но дверь была заперта изнутри.
Татьяна принесла соломы, обложила дом по периметру — и подожгла. Роза все видела, она сто раз могла бы выбраться, — в доме, как рассказывают, несколько окон были без стекол, но она не сдвинулась; она могла бы выбраться и тогда, когда Татьяна ушла искать полено, чтобы подпереть им дверь. То ли боялась попасть в руки Татьяны, то ли просто плохо понимала, что происходит. Не металась она и в последние минуты жизни, на помощь не звала — обугленный труп пожарные нашли на диване, сидела ровно, аккуратно. (Уже когда дом полыхал, односельчанка, свидетельница Лысикова, отпихнула полено и попыталась открыть дверь — но она по-прежнему была заперта изнутри.)
Теперь что же: Татьяна, плача, говорит, что убивать не хотела, а хотела попугать, — «от сердца говорю: не хотела!» — ну и чтобы она заткнулась, наконец, чтобы замолчала; говорит также, что представляла себе, собирая сено для поджога, как Сережа будет ходить в школу мимо этого дома, а неуязвимая Роза вот так же встанет у окна и начнет кричать ему, маленькому, про жопу и пидараса, — и что не будет на нее никакой управы, и не будет спасения. «А бревно, — говорит она, — я положила, чтобы оно горело, я не подпирала эту дверь-то, не подпирала я ее!» — говорит и, похоже, сама верит, что полено — горючее не хуже бензина.
Самое загадочное: экспертиза установила, что дом загорелся изнутри, из сеней. «Ты в окно к ней, что ли, влезла?» — спрашивал следователь. Но там были такие узкие окошки, что громоздкая Татьяна застряла бы уже в шее. (Роза-то пролезла бы, она была худенькая, как подросток; жительница Южного, встретившаяся на окраине, сказала про покойницу не без зависти: «Испитая вся — а девочка девочкой! у нее и грудки стояли, и мужикам нравилась, ведь в темноте лица не видно».)