Арриэтта пошла в столовую, чтобы убрать на место дневник, и замешкалась, прилаживая свечку на перевёрнутую кверху остриём кнопку, служившую им подсвечником.
– Что ты там возишься? – ворчливо промолвила Хомили. – Дай её сюда. Ну вот видишь, как надо её ставить? Быстренько ложись и не забудь аккуратно сложить свои вещи.
– Спокойной ночи, папочка, – сказала Арриэтта, целуя его в плоскую бледную щёку.
– Осторожней со светом, – по привычке сказал он, следя за дочкой круглыми глазами, пока она не прикрыла за собой дверь.
– Ну, Под, – сказала Хомили, когда они остались одни. – В чём дело? Что случилось?
Под без всякого выражения взглянул на неё.
– Меня увидели, – сказал он.
Хомили, словно слепая, протянула вперёд руку, нащупала край стола и, держась за него, медленно опустилась на табурет.
– Ой, Под! – простонала она.
Наступило молчание. Под пристально смотрел на Хомили, Хомили уставилась на стол. Но вот она подняла белое как мел лицо.
– Как – увидели? Плохо?
Под заёрзал на месте.
– Не знаю. Меня увидели. Это уже плохо.
– Ни одного из нас, – медленно проговорила Хомили, – не видели после дядюшки Хендрири, а его, говорят, за сорок пять лет видели первого. – Она вдруг уцепилась обеими руками за стол, видно, ей пришла в голову какая-то ужасная мысль. – И всё равно, Под, я отсюда не уйду!
– Никто тебя и не просит, – сказал Под.
– Уйти и жить, как Хендрири и Люпи, в барсучьей норе! На другом конце света… среди земляных червей!
– Всего в двух полях отсюда, за рощей, – сказал Под.
– Орехи – вот вся их еда. И ягоды. Я не удивлюсь, если они едят мышей…
– Ты и сама ела мышей, – напомнил ей Под.
– И всюду сквозняки, и свежий воздух, и дети растут без присмотра, как дикари. Подумай об Арриэтте! – сказала Хомили. – Вспомни, как мы её воспитали. Единственный ребёнок. Она там погибнет. Для Хендрири это не так страшно.
– Почему? – спросил Под. – У него пятеро.
– Вот именно потому, – объяснила Хомили. – Когда у тебя пятеро детей, за их воспитанием не очень-то уследишь. Но главное сейчас не это… Кто тебя увидел?
– Мальчик, – сказал Под.
– Что? – воскликнула Хомили.
– Мальчик. – Под изобразил руками в воздухе силуэт. – Ну… мальчик…
– Но в доме же нет… Какой мальчик?
– Не понимаю. Что значит какой? Мальчик в ночной рубашке. Просто мальчик. Ты же знаешь, что такое мальчик.
– Да, – ответила Хомили. – Я знаю, что такое мальчик. Но вот уже лет двадцать, как в доме нет никаких мальчиков.
– Не было, – сказал Под. – А теперь есть.
Хомили молча уставилась на него, и Под храбро встретил её взгляд.
– Где он тебя увидел? – спросила наконец Хомили.
– В классной комнате.
– А-а… когда ты доставал чашку?
– Да.
– У тебя разве нет глаз? – спросила Хомили. – Ты не мог сперва посмотреть по сторонам?
– В классной комнате никогда никого не бывает. Больше того, – продолжал он, – и сегодня тоже не было.
– А где же он был?
– В постели. В детской, или как там она у них зовётся. Вот где. Сидел в постели. А дверь была открыта.
– Ну, мог бы заглянуть и в детскую.
– Да как же я мог – на портьере, на полпути от пола!
– Это там он тебя увидел?
– Да.
– С чашкой?
– Да. Я не мог двинуться ни вверх, ни вниз.
– Ах, Под, – сказала Хомили. – Не надо было мне тебя пускать. В твои годы…
– Да нет, не в этом дело, – сказал Под, – ты меня неправильно поняла. Наверх я взобрался с лёгкостью. Взлетел как птичка, можно сказать, и бомбошки не понадобились. А вот потом… – Он наклонился к ней. – Когда в руке у меня была чашка, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Он снял чашку со стола. – Она не очень-то лёгкая. Её можно держать за ручку вот так… но она тянет… или тонет, если так можно выразиться, вниз. Её нужно держать в двух руках. Кусок сыра или яблоко – другое дело. Я их просто роняю… толкну, они и упадут, а я слезу потихоньку да и подберу их. А с чашкой в руке… понимаешь теперь? И когда спускаешься, надо глядеть, куда ставишь ногу. А некоторые бомбошки на портьере оторваны. Не знаешь, за что и ухватиться, чтобы не упасть…
– Ах, Под, – проговорила Хомили, чуть не плача, – что же ты сделал?
– Ну, – ответил Под, снова садясь, – он взял у меня чашку.
– Что?! – в ужасе воскликнула Хомили.
– Понимаешь, он сидел в постели и смотрел на меня. Я провёл там, на портьере, не меньше десяти минут, потому что часы пробили четверть…
– Но что значит – он взял чашку?
– Ну, он слез с кровати и подошёл ко мне. «Я возьму чашку», – сказал он.
– Ой! – выдохнула Хомили, глядя на него во все глаза. – И ты дал ему?