Выбрать главу

Но то, что она была распутницей, — с этим он был не согласен. Он спрашивал сам себя: как шлюха по природе могла отказывать домогающемуся ее королю в течение долгих шести лет? Что же касается обвинения в кровосмесительстве, то он мысленно с отвращением пожал плечами. Он слышал, что жена Джорджа Болейна должна выступить на суде как свидетель обвинения (свидетелей защиты не предполагалось), а все знали цену такому свидетельству, основанному на злобе и ревности к мужу и золовке, которые высмеивали ее и не допускали в свою жизнь.

И еще у него была проницательная догадка, что скандальные обвинения Джейн Рочфорд выдвигались ею не только из жажды мести. У Кромвеля были свои маленькие хитрости, когда нужно было добиться от кого-то показаний, жизненно важных для короны. Небольшая неофициальная беседа с леди Рочфорд перед судом, дружеское напоминание о том, что в Тауэре всегда найдется свободная камера и что пыточные инструменты там предназначены не только для заключенных мужчин…

Но никакого намека на жалость не было в тоненьком ручейке писем от Марии, которые достигли Чапуиза после того, как были проведены аресты. Общий смысл их оставался неизменным: «Эта женщина должна уйти», «Она должна заплатить за все свои злые свершения», «Ей не должно быть прощения». И кто может обвинить Марию за ее строгие молодые суждения? Она видит все только в черно-белом цвете. Полутона не для Марии. Она помнила только о том, что эта женщина, сидевшая сейчас в Тауэре, была ответственна не только за понесенные ею материальные потери, но и за ее порушенную жизнь, отчуждение отца, крушение ее девичества и, превыше всего, за бесконечные муки ее матери. У Марии был к ней девятилетний счет — и Анна могла оплатить его только кровью.

Она думала: «Это как один из тех ночных кошмаров, что преследовали меня после того, как умерла моя мать, расплывшееся пятно печали, страха и болезненного одиночества. Но тогда я была маленькой, и, если кричала во сне, Симонетт моментально оказывалась рядом и успокаивала меня, вытирала мне слезы, а когда я просыпалась утром, вокруг меня была вся красота Хивера, а у кровати уже сидели Джордж и Мэри, чтобы делить со мной весь длинный, чудесный день».

Но сейчас не было гувернантки, которая могла бы прошептать ободряющие слова, весь ее мир сузился до размеров тюремной камеры, а Джордж… Джордж превратился в окровавленный обрубок, покоящийся в безымянной могиле. Анна прижала трясущиеся руки к глазам в тщетной попытке изгладить из памяти воспоминания о вчерашнем дне, когда ее брат и трое друзей прошествовали на смерть, под топор палача, оборвавший их искрящуюся юность, и теперь их любовь и смех были навсегда потеряны для нее.

Марк Смитон, как человек низкого происхождения, был просто повешен.

Она разрыдалась.

— Если бы я могла умереть вместе с ними в одно время, агония сократилась бы наполовину. Но они заставляют меня вновь и вновь медленно умирать каждую секунду, кажущуюся вечностью, бесконечно ожидая, пока палач и его помощник не торопясь проделают весь этот бесконечный путь из Франции. Хотя, может быть, мне следовало бы считать себя отмеченной особой честью, ибо они решили, что моя шея должна быть перерублена мечом, а не обычным топором.

Кончилось все это взрывом безумного смеха, который постоянно сотрясал стены ее темницы в Тауэре, с тех пор как она была заключена туда семнадцать дней назад.

— Не надо! Я не могу этого выносить! — Нескончаемые слезы опять хлынули из глаз Мэдж Шелтон. Она вскочила со стула, со сбившейся набок прической, голубые глаза покраснели так, что ее трудно было узнать, — Анна, ты должна что-то делать. Господи! Его величество просто не сможет сделать эту отвратительную вещь с тобой. Он так любил тебя…