Выбрать главу

Голос все повышался и повышался. Доктор мысленно представил себе, как горы непроданных книг нагромождаются одна на другую и в конце концов становятся похожими на графическое изображение книг, выпущенных Германией за год.

— Да это и не сборник стихов, — поспешил вставить доктор. — У меня научный трактат.

Голос внезапно смолк. Бирфринд сделал нарочитую паузу и затем разразился последним крещендо.

— Научный трактат! Почтеннейший! Можно издавать самые первоклассные трактаты, но никто не читает их, никто не покупает их! Вот посмотрите это исследование — «О загадочных случаях смерти»! Оно превосходно, уверяю вас, первоклассное сочинение, но разве кто-нибудь читает его? Разве кто-нибудь покупает его? А вот это исследование — «Последнее путешествие к Цитере»! И вот это — «Тайна большой пирамиды»! И вот это — «Общепонятное объяснение загадки жизни»! И это — «Был ли Магомет германцем?». Читают их? Покупают их? Нет! А как называется ваш трактат, сударь?

— Вот он, — сказал доктор, несколько растерянный. — Он не так хорош, как те, но…

Издатель стал быстро проглядывать его.

— «Несколько слов о теории Эдипа», — прочитал он. — Что это за теория Эдипа?

Доктор в нескольких словах объяснил сущность теории. Глаза Солема Бирфринда засверкали.

— Но ведь это так же хорошо, как «Последнее путешествие к Цитере»! — воскликнул он. — Что я вижу? Вы можете толковать сны, почтеннейший?

— По крайней мере, пытаюсь это делать.

— Первоклассная вещь! Великолепно! Шизофрения? Что это значит — шизофрения?

Доктор кратко пояснил понятие шизофрении. Издатель решительно положил рукопись в ящик стола.

— Возможно, что я приму ваш трактат. Через две недели или через месяц вы получите ответ.

Доктор Циммертюр кивнул головой. «Рукопись может лежать здесь так же спокойно, как в ящике моего письменного стола», — подумал он и уже собирался уходить, как вдруг его взор упал на лежавшую на прилавке тоненькую книжечку, на которую он до сих пор не обратил внимания. «Золото и пламя» — прочитал он заглавие, — «стихи Фердинанда Портальса». Это тот, кого он встретил в погребке. Доктор купил сборник стихов, не осведомляясь о том, хорошо ли они идут, но несмотря на это, Солем Бирфринд провожал его до самой улицы уверениями, что это был первый и наверняка последний из проданных им экземпляров.

3

Стояла все та же убийственная погода; день за днем мгла, как какой-то мокрый брезент, расстилалась над Амстердамом. Как-то вечером, неделю спустя, доктор Циммертюр зашел в погребок Белдемакера и встретил там своего старого приятеля комиссара Хроота.

— Что вы скажете! — пробурчал доктор. — Разве мы дышим воздухом? Разве в такой стране можно жить? Прав был тот поэт, который сказал, что здесь царство лягушек и водяных крыс.

— Что это за поэт?

— Какой-то поэт, которого я встретил здесь недели три назад. Сам он защищается от этого климата тем, что пишет стихи о золоте и огне. Когда вы читаете его стихи, вам начинает казаться, что он был огнепоклонником.

— А что вы дадите за то, чтобы пережить сегодня вечером сильное ощущение? — вдруг спросил комиссар.

— То же, что и калиф, — половину моего царства.

— Но должен предупредить вас, что это сопряжено с опасностью.

— Отвечу словами одного моего приятеля: «Будь, что будет, только бы что-нибудь новое!»

Они провели время каждый по-своему до тех пор, пока куранты на Монетной башне не пробили одиннадцать часов. Ровно в десять минут двенадцатого они встретились с двумя одетыми в штатское полицейскими на углу Рокин и направились с ними к гавани. В такую погоду трудно было различить, где кончается воздух и начинается вода; ритмичные удары волн о сваи напоминали вздохи утопающего. Вдруг доктор понял, что они у цели.

Они находились в кривом переулочке с недавно выстроенными, но уже обветшавшими домами, с фасадов которых влага стекала ручьями. Во многих нижних этажах из мрачных кабаков светились окна, и один из кабачков, самый мрачный, был, по-видимому, целью их путешествия. В нем, как в логовище лисы, было по крайней мере два видимых входа. Комиссар поставил своих подчиненных у одного входа, встал с доктором у другого и, убедившись, что на улице никого нет, дал сигнал. Толчком открыл дверь и потянул за собой доктора.

Переход от воздуха, напоенного влагой, к воздуху, насыщенному спиртными напитками, был слишком неприемлем для непривычных легких. Едва доктор перешагнул порог, как его схватил приступ жестокого кашля; глаза заслезились, и он даже не мог вдосталь насладиться ролью зрителя. Перед ним мелькнула комната, наполненная мужчинами в одежде моряков и в других костюмах. Одни поднялись со своих мест, другие подняли стулья на воздух для защиты; звон стоял от бутылок, упавших на пол; под ногами хрустели осколки стекла. Сквозь табачный дым, густым облаком поднимавшийся над полем сражения, перед его слезившимися глазами промелькнуло лицо, показавшееся ему знакомым: побледневшее от алкоголя лицо с кольцами волос медузы, наполовину скрытое капюшоном плаща. Это длилось всего один момент, так как вдруг погас свет, и все пришло в страшное смятение. На пухлое тело доктора посыпался град тумаков и ударов, и он познакомился с множеством таких голландских словечек, каких ему никогда не приходилось слышать. Он мог установить, что если самое неприятное — это быть повешенным в темноте, то во всяком случае, весьма неприятно быть кидаемым в разные стороны личностями, по-видимому вполне подготовленными к вышеописанному способу смертоубийства. Наконец кто-то нашел электрический выключатель, и зал снова осветился. Но чувства, вызвавшие у доктора ощущение, что большинство посетителей проложило путь к выходу по его ногам, не обманули его, так как свет освещал почти пустое кафе. Заорав своим подчиненным, чтобы они стремглав выскочили на улицу, комиссар бросился в задние помещения кабака. Но все было напрасно, и через некоторое время они ушли из кафе без всякой добычи.