Таинственный, сверкающий мир старшеклассников плохо пахнет. Комната такая же, как месяц назад. Время остановилось, запутавшись в невидимой паутине, в бликах на боках бутылок, спрятанных под кроватями, оно осело на донышках ночных сосудов и на крыльях насекомых, пришпиленных к стенам булавками. Бабочки, красивые при свете, в полумраке одинаково черны и похожи на крылатых тараканов. Мальчик затаенно дышит, приручая страх. Светится зеленым аквариум, в воздухе плавает дым. Полосатый матрас — на прежнем месте.
Закутанный в плед Седой поворачивает к нему сухое лицо. Он в черных очках, и от этого кажется еще белее.
— Ты что? — спрашивает он. — Кто тебе разрешил?
— Я пришел спросить про Великую Силу. Можно?
Седой морщит лоб, вспоминая, а вспомнив, улыбается:
— Садись. Спрашивай. Только покороче.
Кузнечик подходит к матрасу, на котором сидит Седой, и опускается перед ним на пол. С их предыдущей встречи он сделался старше на месяц, в возрасте, когда быстро растут. Лицо его печально и серьезно, на носу золотятся пылинки веснушек — следы пролетевшего лета.
Седой курит, роняя пепел в складки одеяла. Матрас в винных пятнах. Пепельницы в кружеве апельсиновой кожуры. Тарелка с подсохшим бутербродом. Все это успокаивает Кузнечика. В вещах ему чудится что-то домашнее. Он откашливается.
— Эта Великая Сила, — говорит он робко, — я ее больше не чувствую. Почему-то. Может, он испортился? Но я его не открывал, честное слово. Когда я его только надел, что-то было. А сейчас — нет. Поэтому я пришел.
В полумраке насмешливо поблескивают черные стекла очков.
— Надеялся, что сможешь горы свернуть? Тогда ты просто дурачок.
Мальчик смотрит исподлобья, закусив губу.
— Я не думал про горы. Я не дурачок. Просто тогда что-то было, и я думал, это и есть Великая Сила. А сейчас ничего нет.
Слезы щиплют ему глаза. Он задерживает дыхание, чтобы справиться с ними. Седой, невольно заинтересованный, снимает очки:
— Что ты чувствовал? Я ведь не могу знать. Расскажи и поговорим.
— Это было как… руки. Не так, как будто они вдруг взяли и появились, а по-другому. Как будто их могло и не быть. Как будто руки — это необязательно, — Кузнечик мотает головой, раскачиваясь на корточках. — Я не могу объяснить. Как будто я был целый. Я думал, это и есть Великая Сила.
— Ты был целым? Когда вышел отсюда?
— Да, — Кузнечик поднимает голову и с надеждой смотрит в вишневые глаза альбиноса.
— А когда это прошло? Когда ты вернулся в спальню к своим?
— Нет. Так было и ночью, и утром, и еще долго. А потом исчезло. Я думал, вернется, но не вернулось.
Бесцветные брови Седого вздрагивают:
— И когда тебе нужно было делать что-то, чего ты не можешь сам, ты и тогда чувствовал себя целым? Я тебя правильно понял?
Кузнечик кивает. Щеки его горят.
— Я был, как птица, — шепчет он. — Как птица, которая может летать. Она ходит по земле, потому что ей и так хорошо, но если захочет… как только захочет, — поправляется он. — Тогда взлетит.
Седой нагибается к нему через циновку, тарелку и пепельницы. Лицо его уже не кажется совсем белым.
— Ты чувствовал, что можешь сделать все, что захочешь, когда захочешь, как только захочешь?
— Да.
— Мальчик, ты уникум!
— Это не я, это амулет! — почти кричит Кузнечик.
— Ах да, действительно, — поправляется Седой. — Я и забыл про него. Пожалуй, он получился сильнее, чем я думал. Я был бы не прочь сделать такой для себя. Жаль, что это невозможно.
— Почему? — Кузнечик полон сочувствия.
— Такие вещи получаются один раз, — Седой давит окурок в пепельнице. — Говоришь, он перестал работать?
Кузнечик нетерпеливо ерзает, облизывая пересохшие губы.
— Я потому и пришел. То есть сначала я ждал. Думал, вдруг это вернется. Долго ждал, а потом решил прийти. Ты ведь поможешь мне, Седой? Только ты можешь его починить.
Седой спохватывается, что попался в ловушку. Скорчив недовольную гримасу, он смотрит на часы:
— Я бы рад помочь, но боюсь, нет времени. Скоро вернутся наши. При свидетелях о таком не говорят. Отложим до другого раза. Может, к тому времени сила сама вернется.
— Сегодня две серии, — напоминает Кузнечик. Подозрение, что Седой хочет от него избавиться, делает его голос тусклым. — Фильм двухсерийный, — повторяет он тихо.
— Да? Я не знал.
Кузнечик встает.