Наконец, представитель фронта открыл митинг гарнизона и трудящихся дайхан аула Ходжамбас. Звонким, сильным голосом он поздравил всех с победой над врагами под Керки, снял свою кожаную фуражку и помахал ею. Люди ответили приветственными возгласами, бойцы грянули «ура», захлопали в ладоши.
— Товарищи! — продолжал оратор, когда наступила тишина. — Эта славная победа, как и все победы Красной Армии над бесчисленными полчищами врагов, стала возможной благодаря тому, что нами руководит стальная партия большевиков во главе с мудрым великим вождем — Лениным. Вот он, глядите! — он указал на портрет. Люди задвигались, можно было расслышать сдержанные возгласы: «Лейлин!.. Ленин, дайханский падишах… Сердар урусов-большевиков… Сильней Николая ак-падишаха и нашего эмира!..»
Были, правда, и такие, что отворачивались и потихоньку отплевывались. Ведь портрет, изображение человека, — греховная вещь для правоверного мусульманина-суннита. Но чувствовалось: основная масса народа охвачена подъемом, у всех настроение торжественное. Оратор говорил потом о помощи дайхан красным войскам, о необходимости крепить дружбу бойцов с населением, дружбу между народами. Он напомнил: борьба еще не окончена, Врангель в Крыму, Советской власти нет в Закавказье… Вражеские банды гнездятся в горных ущельях Восточной Бухары; британские империалисты перебрасывают им через границу оружие… Он закончил свое взволнованное выступление призывом сплотиться вокруг народной власти, всеми силами помогать Красной Армии. Провозгласил здравицу в честь красных бойцов и командиров, ревкома Бухары, товарищей Ленина и Фрунзе. Опять гремело «ура», в небо взлетали папахи, фуражки.
На митинге выступили также представители чарджуйцев, комиссар Иванихин. От имени дайхан говорил смущенный и взволнованный Сапар-ага. Затем оба отряда снова стояли в строю, один против другого: объявлялась благодарность всему личному составу нашего отряда. Шесть бойцов кроме того получили денежные награждения, я и Серафим — золотые карманные часы с дарственной надписью. Наконец мне, от имени командования Бухарской группы войск, была преподнесена шашка в ножнах, украшенных серебром и драгоценными камнями. «Из эмирского дворцового арсенала», — шепнул мне вестовой представителя.
Когда закончилась торжественно-официальная часть, мы пригласили гостей отведать угощения, приготовленного бойцами отряда совместно с дайханами Ходжамбаса. Кошмы застлали в тени густых карагачей, у арыка, протекавшего около крепости. Неподалеку дымились костры под казанами с пловом, шурпой, женщины вынимали свежеиспеченный чурек из тамдыров, парни разносили чай, фрукты, сладости. Многие дайхане, из тех, что помоложе, вместе с красноармейцами и матросами участвовали в этой коллективной дружеской трапезе. Появились бахши, зазвенели дутары, гиджаки, бубны; песни полились над поляной, над деревьями, над зубцами старой крепости…
Отведав угощения, представитель командования пригласил меня с комиссаром на пароход. Сначала поговорили о делах, потом в кают-компанию пришли капитан с судовым механиком и фельдшером.
— Прошу теперь вкусить нашего хлеба-соли! — после взаимных приветствий произнес капитан — плечистый, рыжебородый мужчина из казаков-уральцев, которых царь за строптивый нрав выселил на границу с Хивой. Мы хотели было отказаться, но два матроса и кок в белом фартуке и колпаке уже появились в дверях, принялись уставлять стол ароматными кушаньями, многие из которых мне были неизвестны по названию. Тем временем фельдшер, толстенький и лысый, в очках, сбегал куда-то и пришел с объемистой флягой, металлической, обшитой брезентом.
— Товарищи командиры, — затараторил он, сверкая золотым зубом. — Уважаемые гости… По случаю торжества-с… полагается пропустить по единой!
— Что у тебя там? — покосился на флягу Серафим.
— Медицинский, неразбавленный… Все в лучшей форме-с!
Я переглянулся с представителем, тот с улыбкой развел руками: дескать, тут свои порядки… А радушный хозяин, густобородый капитан, уже распоряжался.
— Ну, за пролетариев всех стран! — первым поднял капитан серебряную чарку, полную до краев. Мы встали.