Коротышка поднял глаза чуть выше, пронзительно вскрикнул и потерял сознание.
Он пришел в себя, лежа на полу в луже собственной блевотины. Холод пронизывал его до костей; зубы так и стучали. Открыв глаза, он снова уперся взглядом в то, что висело над столом на здоровенном крюке, вбитом в потолок: это был Яблочко, голый и страшно побелевший.
Рот у него был открыт. Оттуда торчал серый язык. Глаза были мертвые, немигающие и совершенно сухие. Живот у мальчика был вспорот и пуст — гоблины свалили его внутренности в стоявшее рядом ведро. А в другое ведро они весьма заботливо сцедили большую часть крови убитого.
— Я совсем не это имел в виду, Яблочко! — услышал Коротышка чей-то плаксивый голос в тишине. Потом понял, что это его собственный голос. — Я не хотел твоей смерти. Честно, не хотел!
Он с трудом встал на четвереньки, потом, пошатываясь, выпрямился. Ноги и руки слушаться отказывались; он чувствовал себя настолько же выпотрошенным, как висевший перед ним труп. Медленно-медленно сквозь туман в голове пробивалась ясная мысль: так вот где кончается их служба! И жизнь. Жизнь каждого из детей, когда-либо попадавших в замок. Завтра гоблины счистят мясо с костей, отнесут на кухню, и повар Смага станет его готовить, отдавая приказания детям-поварятам: добавить тех или иных специй, полить соусом, выложить на блюдо, подать на стол… Ничего сверхъестественного! Вполне понятно, что поварята рассказывали в детской, как весело празднуют гоблины «проводы» очередного ребенка, достигшего Нужной Меры!
Если гоблины узнают, что Коротышка обо всем пронюхал, то, вполне возможно, за первым праздничным обедом вскоре последует и второй. А впрочем, его плоть они могут замариновать и подавать по кусочкам в виде закуски. Да еще и каждый постарается проявить при этом собственное остроумие.
Нет, пожалуй, до этого все-таки не дойдет. В ведре все еще полно воды… Коротышка тщательно вымылся, вымыл свою рубаху и пол вокруг. Он, видно, мылся чересчур старательно и невольно разбередил раны, полученные во время «урока». Боль напомнила ему о той цене, которую приходится платить за чрезмерную болтливость. Ничего, на сей раз он будет молчать. Постарается как можно лучше выполнять свою работу, не станет причинять никакого беспокойства гоблинам и еще… еще…
А что еще?
Ну что же ты, идиот! Ведь все это означает, что нет никакого мира Зеленых Листьев!
— Прощай, Яблочко, — прошептал Коротышка и выскользнул за дверь.
Потрясенный до глубины души, он вряд ли соблюдал хоть какую-то осторожность. К счастью, никто из гоблинов ему не встретился, а зал, где гоблины обычно пировали, находился далеко от детских комнат. Здесь шум попойки был едва слышен. Почти все дети уже спали. Видимо, он пробыл в той мясницкой довольно долго.
Добравшись до знакомого коридора, Коротышка ускорил шаг. Во всяком случае привычное логово уже недалеко, никто его вроде бы не заметил, сейчас он проскользнет в спальню, натянет на голову одеяло и окажется наконец наедине с собой. А завтра, когда их, как всегда, поднимут громкие звуки трубы и старшие дети разойдутся по рабочим местам, он постарается придумать, как им избежать жадных гоблинских пастей.
У входа в детскую горела свеча, но внутри было совершенно темно. Черная раззявленная пасть входа напомнила Коротышке о том, что он видел в потайной комнате. Мальчик остановился и опустил плечи, весь дрожа.
— Нет! — тихонько проныл он. — Пожалуйста, не надо!
Вдруг в спальне блеснул огонек. Коротышка отшатнулся и чуть не упал. Сердце у него готово было выскочить из груди.
Навстречу ему шла Пискля. Рубаха, которую она второпях набросила на себя, казалась бледной подвижной тенью. Ее ноги, руки, лицо — все светилось белым светом.
«Но только этот свет живой!» — подумал вдруг Коротышка ни с того ни с сего.
Было видно, как на горле Пискли бьется кровь в тоненькой жилке. Широко раскрытые глаза девочки внимательно смотрели на него. В них переливались алмазы слез.
— Коротышка! — выдохнула она. — Где же ты был? Я так боялась за тебя, что не могла уснуть. С тобой ничего не случилось? Ты здоров?
Он стоял, как истукан, и молчал.
Она подошла к нему и сжала его руки в своих.
— Ты совсем замерз, — сказала она. — Холодный как лед. В чем дело? Что случилось, Коротышка?
— Какая разница? — хрипло, с трудом прошептал он. — Какое это теперь имеет значение?
— Для меня — имеет! — вся вспыхнув, возразила она, и ему показалось, что от ее щек, залитых румянцем, и жарко горящих глаз исходит тепло и переливается прямо в его душу.
И вдруг Пискля вздрогнула. Она догадалась:
— Случилось что-то ужасное, да?
Наконец он сумел сдвинуться с места.
— Да, — с трудом вымолвил он, — случилось. И вскоре снова случится.
— Но что?
Раны на спине вдруг напомнили о себе резкой болью.
— Помнишь, я рассказывал тебе?..
— Но ты ведь не осмелился… заглянуть?
Ее пальцы стиснули его руку. Она подняла голову и смотрела прямо на него. Ее распущенные волосы слабо светились в пламени свечи.
— Я понимаю, — кивнула она. — Нет, не надо ничего говорить. Я не хочу… — На ресницах у нее блеснули слезы. — Я не хочу, чтобы они снова мучили тебя. Нет, никогда!
— Но они будут мучить тебя! — крикнул он каким-то не своим голосом.
Она выпустила его руки и встревоженно воскликнула:
— Коротышка, да ведь ты болен! Пойдем-ка со мной. Я приберегла тебе кое-что поесть — твою порцию и часть моей. Поешь, и тебе сразу станет лучше.
— Поесть? Ах, Пискля! Если бы ты видела этот крюк, и эти страшные ножи, и эти ведра с кровью!..
Пискля быстро оглянулась. Ну конечно, кто-то из детей уже завозился, разбуженный его криком. Ее мягкая ладошка мигом прикрыла Коротышке рот.
— Тише, тише! Иди сюда. Здесь можно поговорить. Только не кричи. Да иди же!
Она потянула его за руку.
Он послушно выскользнул следом за нею в коридор. Они отыскали какую-то нишу и уселись в темноте, прижавшись друг к другу и дрожа от холода и страха. И тут Коротышка не выдержал: он уронил голову ей на грудь и заплакал. А она ласково поддерживала его, гладила по голове, что-то напевала, баюкала…
— Нет, — сказал он наконец решительно. — ЭТОГО они с тобой не сделают! Я им не позволю!
И он рассказал ей все. Теперь уже она в ужасе прижималась к его груди, теперь уже ей нужна была опора, защита. Она верила в его силы, а он и понятия не имел, откуда они у него, эти силы, и все же они нашлись — для нее!
— Что же нам делать, что делать? — бормотала Пискля, раскачиваясь и словно вдруг ослепнув в окружавшей их тьме, лишь порой нарушаемой слабым беспокойным мерцанием далекой свечи у входа в детскую, озарявшей угол каменной стены.
Коротышка чувствовал, как она дрожит. И всем своим мучительно-теплым живым телом прижимается к нему. Его ноздри взахлеб пили аромат ее кожи; ему казалось, что она пахнет солнцем, нагретыми травами, чабрецом, полынью и еще чем-то таким, о чем он понятия не имел, хотя слова эти слышал. Волна смущения поднялась в его душе и напрочь смыла робость и растерянность. И он, словно вдруг увидев перед собой некую ясную даль, уверенно сказал:
— Ничего, мы непременно спасемся! Мы убежим! А эти двери, которые, по их словам, должны вести в мир Зеленых Листьев, все же куда-нибудь да ведут!
— Нет! — простонала Пискля. — Я не смогу… не смогу смотреть… Мне не вынести… Бедный Яблочко!
— Неужели нам лучше сдаться? Сдаться без боя? — мрачно спросил Коротышка. — Что бы мы там ни увидели… Нет! Сегодня же ночью мы должны бежать! Иначе проклятые гоблины сразу заметят в нас перемену. — Итак, решение было принято, и ему сразу стало легче. — А знаешь, — сказал он Пискле, — вполне возможно, через эти двери мы сумеем выбраться и за пределы крепости. Ведь всем известно, что гоблины довольно часто выходят наружу и возвращаются обратно с добычей. И все знают, что они приносят в замок самые разные вещи и еще… маленьких детей. Значит, и нас они откуда-то принесли! Откуда же еще, если не снаружи?
Голос у него вдруг сорвался на какой-то дурацкой визгливой ноте. Разъяренный этим, навалившейся усталостью и своей очевидной слабостью, он умолк, изо всех сил стараясь взять себя в руки.