Но иногда Олаф видел в карих глазах Молчальника блеск гордости и высокомерия. Так мог бы смотреть рыцарь из Глоркастера на вилланов или же купец из Лефера на батраков, пошедших к нему в кабалу.
Но стоило только Олафу присмотреться, как Молчальник тут же отводил взгляд и замолкал. Он не хотел, он очень сильно не хотел, чтобы люди замечали это выражение. Но почему? Может быть, Молчальник не желал открывать часть своей души посторонним, ту часть, что навсегда осталась в его прошлом?..
***
Не успела ворона взлететь над лысиной холма, как Конхобар прыгнул. Жители Двенадцатиградья слышали о том, что альбианцы не совсем люди (а значит, совсем не люди) – но подтверждение тому редко встречали. Сейчас же Олаф получил причину считать так же. О, нет, пять зрачков – это нормально. Но когда человек прыгает подобно лососю, прижав руки к бокам, выгибаясь пружиной и преодолевая расстояние в добрых три-четыре человеческих роста?
Но Рагмар – и как только успел? – обогнал альбианца. Лезвие именно его топора оказалось приставлено к горлу человека, склонившегося над трупом крестьянина в самом центре пустыря. Человек этот, облаченный в замызганное одеяние, сшитое из десятков потертых шкурок, не успел даже подняться. Он лишь повернул голову в сторону повозки, взглянул на Олафа, и…
И Везучий остолбенел. Не потому, что незнакомец пустил в ход магию или сглаз, – но потому что он не был незнакомцем.
Из-под капюшона на Олафа по-орлиному остро смотрели те самые карие глаза.
– Кто ты? – разом спросили Рагмар и Конхобар.
Герой Альбы как раз приставил меч к горлу человека, чуть пониже того места, к которому добродушно прижалось острие рагмарова топора. Если бы бедняга дернулся, то его побрили бы до самого позвоночника.
– Молчальник, – ответил за него Везучий.
Орк и альбианец разом посмотрели на командира отряда. Где-то в глубине их душ начало разрастаться сомнение в нормальности похода. Странные встречи, собутыльничающий Анку, древний доспех, который нужно провезти через охваченную войной землю. Где-то же должен быть предел уверенности в здравом рассудке, так ведь?
– Я видел прежде твое лицо, хоть оно и было юным… – задумчиво, но спокойно произнес Молчальник.
Казалось, что он привычен к опасности побриться насмерть, и клинки к его горлу приставляются ежедневно, настолько невозмутимо он держался. Время не ударило по отшельнику, но лишь прошлось напильником по лицу. Под глазами пролегли морщины, щеки ввалились, посередине лба пролегла "полоска мыслителя". А так – это был все тот же Молчальник, чьи секреты хотела выведать детвора его деревни. Но с чего он забрел в этот край?
– Ты был подмастерьем кузнеца.
Отшельник не спрашивал, он утверждал, словно бы предвосхищая возражения и подавляя неподчинение. Да, что-то, а седой великан Время в целости и сохранности сохранил характер Молчальника.
– Что ты здесь делаешь? – Олаф всматривался в потухшие глаза Отшельника.
Тот же резко вскинул голову.
– Ты…ты не понимаешь? – впервые на памяти Везучего у этого человека было удивленное выражение лица.
Рот его оставался приоткрытым. Взгляд его тусклых глаз скользнул по лицу Олафа и устремился в сторону сгоревших домов. Он прищурился, покатав молчание на языке. Оно было терпким, горьким, и у Отшельника возникло жгучее желание выплюнуть это молчание. Но он держался. Где-то там, в самой глубине его глаз, вспыхнуло пламя. Вспыхнуло – и потухло.
Внезапно взгляд Отшельника упёрся в Олафа, и тот отпрянул, столь сильным было воздействие этого взгляда человека, видевшего, что там, за окоемом. Олаф не знал, откуда этот взгляд, но знал, что это за взгляд. Он видел такие. Видел. Каждый раз, когда смотрел в глаза Ричарду.
Отшельник жестом велел Олафу повернуться, и тот неосознанно подчинился: столь властным было это движение, что наемник, привыкший к подчинению генералам, не мог не последовать этой команде.
– Вот твой дом, – кивнул Отшельник на развалины и развернулся. Он замолчал, сложив руки на груди.
***
В деревне ему больше оставаться не хотелось. Зачем? На его руках была кровь, пусть и захватчиков, но все же…Кровь тянется к крови. Вслед за этими пришли бы другие глоркастерцы. Они могли бы догадаться, что да как. Да и самому Олафу показалось, что лучше отправиться куда глаза глядят.
Мир за пределами родной деревни не показался ему столь уж чуждым. Олаф нечасто, но все-таки выбирался на ярмарки, праздники, наконец, за болванками в самый Лефер. В городе ему довелось побывать целых два раза, много больше, чем большинству соседей. Может, именно поэтому подмастерье кузнеца выбрал путь к самому шумному месту на свете, место, где его умения могли пригодиться и заработать пареньку монетку-другую. Он перебивался случайными заработками: то коня подковать, то нож наточить, а то и помочь с уборкой урожая. Наконец, истоптав ботинки до дыр, он вышел к воротам города. О, что это было за дивное время!
Отовсюду стекались десятки, сотни людей! Самодовольные богачи, ушлые торгаши, наивные дураки, – все тянулись в Лефер, и для всех нашлась бы своя судьба в этом месте. Ученик кузнеца предвкушал, как он словит удачу за хвост. Но судьба – она такая, сама берет, что и когда ей нужно, невзирая на мнение смертных и бессмертных. У самых ворот, на виду у скучающих стражей, Олаф поравнялся с глоркастерским рыцарем. Восседавший на приземистом вороном коне, чью спину покрывала цветастая попона, сам разодетый и наряженный, "бла-а-родный" с презрением глядел на деревенщин.
Ворота были чертовски узкими для такого количества людей и животных, а потому приходилось жаться друг к другу, чтобы попасть в славный город Лефер. Судьба сыграла злую шутку: толпа прижала Олафа к крупу глоркастерского коня-дестрие. Это, видите ли, оскорбило рыцаря.
– Сотню демонов на твою башку, деревенщина! Как ты смеешь марать попону коня моего? Ты даже подковы его не стоишь! Ха! Этот город еще узнает глоркастерца Чарльза де Баца!
Олаф засмеялся во всю мощь своих легких, едва заслышав родовое имя выскочки. Смех его подхватила толпа, протискивавшаяся через ворота. Даже осел менялы – тот выделялся круглой шляпой с желтым пером, знаком гильдии менял – заржал, поддавшись общему порыву. Чарльз де Бац представлял собой ужасное зрелище! Лицо его сперва покраснело, затем побелело, приобретя в конце концов цвет проваренной свеклы. Глоркастерец получил ужаснейшее оскорбление, да еще и от кого – от деревенщины! И если равного себе он мог вызвать на поединок чести, то с этим! Этим! Да он же..! Грязь руками..! … кровь..!
Ураган вырывался из ноздрей Чарльза. Он выхватил (по правде говоря, с трудом достал из ножен, прижатых еще одним деревенщиной) меч и высоко (если уж не кривить душой, то едва-едва – низко нависавший потолок помешал) занес его над головой.
– Ах ты ж щенок! Сотня демонов да раздерут твою глотку, а тысяча псов пожрет твое гнилое сердце! Сейчас ты получишь от меня!
Они выбрались на простор – перед воротами расстилалась площадь, в этот утренний час только-только заставлявшаяся лавками и наполнявшаяся торговцами.
Теперь-то уж глоркастерцу было, где развернуться!
– Ага! Ты у меня получишь, собака! – Чарльз торжествующе зарычал.