– Молодец, Илья! Какой молодец! - восторженно зашептал Кузьма. - Не растерялся, всё как надо сделал! Да кто бы ещё так сумел? Трофимыч, скажи!
Митро медленно повернулся. Взглянув на Илью, усмехнулся так, что тот покраснел, собрался было что-то сказать, но в это время от стола донеслись глухие удары.
– Ну что ещё за чёрт… - устало сказал Митро, оглянувшись на звук. Илья посмотрел через его плечо.
Баташев, с диким взглядом, с всклокоченной бородой, со всех сил лупил кулаком по трещавшему столу:
– "Семиструнную" теперь желаю! Ваську хочу! Тысячи не пожалею!
Ваську сюда, живо!
От крика звенели подвески на люстрах, прыгали тарелки и бокалы на столе. Краем глаза Илья увидел, что Гречишников и Вахрушевы по стенке пробираются к дверям. Умный Федул Титыч сбежал ещё раньше: на подлокотнике дивана сиротливо висел его шёлковый галстук. Только спящему на диване Матюшину всё было нипочём, и он безмятежно храпел, выводя носом тоненькую фистулу. Баташева, воспользовавшись шумом, выскользнула в сени. Но напоследок всё же блеснула серыми, ещё влажными глазами из-за двери, и никто, кроме Ильи, не заметил этого.
– Вспомнил всё-таки, мать его налево… - проворчал Яков Васильич. - Ну, что делать… Илья, где ты там? - иди пой.
– Да куда же, Яков Васильич? - перепугался Илья. - Он дядю Васю требует!
– А где я ему возьму? - резонно спросил хоревод. - Ступай ты, авось спьяну не разберёт. Пой как сможешь, выручай хор.
Илья шагнул к столу. За ним подошли Митро и Петька Конаков с гитарами. Глафира Андреевна присела рядом с Баташевым, обняла его за плечи, притянула к себе:
– Не шуми, радость моя, не буйствуй… Сейчас тебе Васька споёт, душа успокоится, сейчас всё пройдёт… Успокойся, ляжь сюда.
Баташев неожиданно затих. Вздохнул, перекрестился и покорно уткнулся головой в объемистую грудь Глафиры Андреевны. Та успокаивающе погладила его, кивнула цыганам. Мягко вступили две гитары. Илья запел:
Ему самому нравилась эта песня. Главным, на взгляд Ильи, было то, что почти все слова были просты и понятны. Никаких, слава богу, "восторгов сладострастья" и "жестов законченных страстей", про которые даже Митро не знает, что это такое. Кузьма рассказывал, что эту песню сложил для цыган "один хороший барин" ещё лет двадцать назад и дед Якова Васильевича придумал для неё музыку.
Что такое "впивал", Илья не знал и уверен был, что петь надо "вбивал".
Так и спел. В комнате стояла тишина. На Баташева Илья не смотрел, боясь – увидит тот, что не Васька поёт, и пойдёт снова буянить. Изредка посматривал на стоящего рядом Митро, а тот ободряюще кивал: мол, всё хорошо.
Смолкли гитары. Илья поднял глаза. Сразу же увидел Настю. Она сидела среди цыганок и в упор, без улыбки смотрела на Илью. "Плохо спел…" - с ужасом подумал он. В лицо бросилась кровь, Илья опустил голову.
"Опозорился… Перед ней, перед Настькой… Тьфу, дурак таборный, куда сунулся… Сидел бы и дальше под телегой…" Внезапно в тишину комнаты вплелись какие-то странные звуки. Илья оглянулся.
Баташев всё так же сидел на стуле, уткнувшись лицом в грудь Глафиры Андреевны. Его могучие плечи вздрагивали. Вместе с хриплыми рыданиями вырывались бессвязные слова:
– Господи, прости душу мою… Пропадать мне… в аду гореть… И за что, господи? Столько лет - за что? Тоска-то какая, боже мой, тоска-а-а…
– Ничего, голубь мой, ничего… - тихо гудела Глафира Андреевна, гладя встрёпанную баташевскую голову. - Ада не пугайся, все там будем, хорошая компанья подберётся… Ты поплачь, Иван Архипыч, поплачь, мой дорогой. Сразу отпустит, полегчает, я знаю, что говорю… Ромалэ, ёв мато сыр о джюкло, авэньти "Не вечернюю"[19]…
– Васька… - вдруг позвал Баташев. Илья неуверенно подошёл. Не поднимая головы, Иван Архипович вышвырнул на стол пачку кредиток. – Тебе… Забирай… Всю душу ты мне вывернул… Ох, тоска, хоть бы вы издохли все… И я с вами тож…
Илья взял деньги, сунул за пазуху. Цыгане проводили пачку уважительными взглядами, кто-то весело шепнул: "Бахтало, чяворо[20]!", а он пожал плечами и, не решаясь взглянуть на Настю, отошёл на своё место. Хор тихо запел "Не вечернюю". В окне стояла заходящая луна. На диване тяжело перевернулся на другой бок спящий Матюшин. На полу красным комком лежала брошенная Баташевой Настина шаль. Глафира Андреевна вполголоса подтягивала хору, продолжая укачивать на груди хозяина дома. Близилось утро.