Винерман слушал товарищей с искривившимся, словно от боли, лицом. Потом встал, повернулся вполоборота к собравшимся и категорически произнес:
— Вижу, вы на меня рассчитываете. Не могу я! Простите… Да, я за революцию. Дома отдам за свои убеждения все силы! И здесь готов выступить против наших офицеров. А с русским начальством связываться не стану! Вы меня знаете, я за что ни возьмусь, останавливаться не стану на полпути, шкуры своей не пожалею… Думайте обо мне что хотите, но я должен попасть домой! Не хочу рисковать… Лучше будет, если я закрою глаза и заткну уши.
Наступила гнетущая тишина. Винерман поднялся и, тяжело ступая, зашагал к лесу. Товарищи провожали его грустными, укоризненными взглядами. Он скрылся за деревьями. И тогда ефрейтор, не сдержавшись, в порыве ярости ударил себя кулаком по колену.
Но, как говорится, время не ждет. Нужно было действовать. Немедленно действовать. Они не знали, известно ли лагерному начальству об изменившейся ситуации, и потому надо было торопиться. Отобрали десять человек наиболее надежных товарищей, долго разговаривали с ними, объясняли, как поступать в случае ареста руководителей организации.
Вечером в лагере созвали солдат на собрание. Пусть люди узнают о петроградских событиях правду в ее истинном свете, а не в искаженном, от людей вроде Циммермана.
— Разногласия между Временным правительством и большевиками возникли по вопросу о мире, — говорил ефрейтор. — Большевики требуют немедленного заключения мира, а это значит, товарищи, — скорое освобождение военнопленных и возвращение на родину!..
Гул одобрения прошел по толпе. Когда курчавобородый заговорил о борьбе правительства Керенского с большевиками, подпевалы Циммермана затянули псалом, заглушая слова оратора. Курчавобородый стукнул по ящику кулаком, и нестройный хор смолк. Учитель воздел руки к небу, собираясь предать солдат анафеме. И тут Винерман с перекошенным от злобы лицом, расталкивая всех, пробился через толпу и схватил Циммермана за плащ. Солдаты зашумели, закричали.
— Ты еще смеешь грозить! — Винерман выругался. — «Не дай им, господи, вернуться на родину»?! — шепеляво передразнил он старика. — Как тресну об этот столб твою башку — только мокрое пятно останется!
В это время на пороге сарая появился новый начальник лагеря, молодой русский поручик. Его сопровождали четыре вооруженных охранника. Поручик махнул рукой в белой перчатке и, указав на сидящих в президиуме, коротко приказал:
— Марш в толпу!
Затем он бесстрастным голосом произнес короткую речь:
— Отныне военнопленным разрешается одно — работать, чтобы оправдать еду, которую они получают от своего противника. Норма дневной выработки устанавливается лагерным начальством. Телесные наказания военнопленных отменяются, но тот, кто не выполнит норму, лишается на этот день еды. Бывшие солдаты вражеской армии не могут пользоваться правами русских граждан. Кто осмелится создать политическую организацию или подстрекать солдат к бунту против начальства, будет предан военно-полевому суду. Собрания запрещаются. А теперь — разойтись! Кто через пять минут не будет стоять с котелком возле кухни, останется без ужина.
Сарай мгновенно опустел.
Пристроившись на бревне возле барака, Тибор с ожесточением поглощал свой ужин. Возле него, нервно двигая челюстями, жевал курчавобородый. «Ловко они разделались с нами! Но не рано ли торжествуют?» — думал Тибор. Ефрейтор первый покончил с едой и, бросив в котелок горсть песку, пошел его мыть. Едва он скрылся за углом, к Тибору подбежал Циммерман и елейно запричитал:
— Я счастлив, сын мой… Господь явил свою милость к тебе. Это он вдохнул в душу русского начальника терпимость и милосердие, чтобы он закрыл глаза на прежние твои дела. Ты прогневил и наших господ офицеров, ибо ты — мозг злодеев. Но господа офицеры готовы простить тебя. Я молюсь, чтобы ты заслужил их прощение. Отступись от злодеев…
Тибор, даже не взглянув на старика, проглотил последний кусок, свернул цигарку, прикурил и спокойно сказал:
— Что бы пи произошло, старому миру приходит конец… — И, с треском переломив спичку, добавил: — Нам с вами не о чем разговаривать.
Циммерман схватил его за руку и, наклонившись, зашептал в самое ухо.
— Не можешь жить без революции — поддавай жару под русский котел. У тебя среди охранников есть свои люди. По-русски ты говоришь, словно родился тут. Ты можешь в любой момент покинуть это проклятое место. Ну и ступай! Только оставь в покое наших людей, не вноси заразу в их головы! Вернемся домой — тебе и там скажут: «Мы закрываем глаза на все, что ты делал. Живи и здравствуй по милости божьей».