Выбрать главу

«Но разве я спас её для того, чтобы она стала моей?» — отвечал он себе же. — «Я спас её, потому что не мог поступить иначе. Её могли убить».

«Ты врешь сам себе!» — смеялся голос. — «Ты бы не стал делать этого, если бы не хотел её».

Но Бен знал, что он бы поступил так же, даже знай он будущее заранее. И да, в глубине души он надеялся, что этот поступок расположит Мию к нему. Заставит её посмотреть на него не как на близнеца Рика, а как на готового на всё ради неё мужчину. Но насильно мил не будешь, — это он знал хорошо, поэтому решил довольствоваться меньшим, зная, что с Мией всё в порядке, пусть она и не рядом с ним.

Если бы он тогда знал. Он должен был догадаться. Ведь мать не упоминала о Мии. От слова совсем. Будто той и не существовало вовсе. А это было так не в её стиле. Но тогда, полный мучительной печали и охваченный неизвестностью, он не придал этому значения. Дальше было то интервью, которое потом показывали по NBC, сделавшее из него звезду, но он его не смотрел. Ему не нужна была эта слава, он и согласился на интервью лишь по настоятельной рекомендации адвоката, уверяющего, что это может помочь ему. На следующий и все последующие дни после выпуска и до самого заседания в доме невозможно было пройти из-за количества людей, пришедших поддержать их.

Люди приезжали даже из других штатов, чтобы лично познакомиться с ним. Особенно много было женщин, желающих «познакомиться поближе» и недвусмысленно намекавших ему на это. Он не коснулся ни одной, прекрасно помня то чувство, что пришло после содеянного, когда он пытался забыться в объятьях другой. А от любовных писем не было отбоя.

В один такой день в доме, переполненном чужими людьми, он увидел знакомое лицо. Того самого частного детектива-«последнего бойскаута», спасшего Мию. Он был страшно рад его видеть, к тому же хотел лично поблагодарить за его тогдашнюю помощь. Неизвестно, как всё закончилось бы, реши он заняться самодеятельностью.

— М.можем ли мы п…п-переговорить где-то с глаз-зу на глаз? — спросил тот после обмена любезностями.

Единственной комнатой, где никого не было, была комната Рика. Они зашли туда. Мужчина принес с собой сумку, которую положил на бывшую кровать брата. В сумке оказались деньги.

— Но я думал, агенты конфисковали их?

— Только п-половину, — ответил тот. — К…к-когда ко мне п-пришли те федералы, я тут же р-распорядился, чтобы эту ч-часть с…спрятали в другом м-месте, прежде ч. чем они добрались до д-денег.

— Не стоило так утруждать себя, — он горько улыбнулся. — Не думаю, что моя мать захочет прикоснуться к этим деньгам, не то, что использовать их. А мне они не нужны.

— Так или и-иначе они в-ваши. Сделайте с н-ними всё, что за-захотите.

Он не долго думал, что делать. Той же ночью, вытащив на середину их заднего двора мангал для барбекю, он сжег их.

Трибунал кончился для него хорошо. Ну, во всяком случае, так ему сказал адвокат. Ему светила тюрьма, а его «всего лишь» преждевременно уволили, разжаловав.

«…Когда мы говорим о самоволке, мы все автоматически подразумеваем дезертирство, а дезертирство означает предательство. В военное время или в ходе боевых действий такой поступок карается смертной казнью», — сказал тогда судья.

«За всю свою карьеру военного судьи я повидал много оступившихся солдат, дезертиров в том числе. И у всех у них были свои веские причины так поступить. Но ваш случай, лейтенант Хадсон, особенный. Вы встали перед тяжелым выбором: быть верным своей семье или своей присяге. Не думаю, что кто-то из присутствующих здесь солдат и офицеров сможет сказать нам, что бы выбрал он, попав в подобную ситуацию. Даже я. К тому же Вы остались единственным мужчиной после смерти отца и брата, что делает Вас априори ответственным за семью и заботу о ней. Да, Вы предали государство, но не поступи Вы так, ваша семья могла понести еще одну невосполнимую потерю, а виновные могли избежать наказания. По этой причине Вы не сядете в тюрьму, как этого желает обвинитель. Я приговариваю Вас к досрочному увольнению, разжалованию и лишению всех привилегий и пособий…»

Все вокруг него радовались этому решению, а его самого охватила какая-то отрешенность. Люди поздравляли его с успешным окончанием, хлопали по плечу, а он лишь механически их всех благодарил. Это чувство продлилось у него долго, сменив себя апатией. Он чувствовал себя неполноценным, словно разбитым на куски. Армия много значила для него, он никогда не задумывался о том, чем займется, когда выйдет в отставку. Он ничего не хотел делать со своей жизнью, много времени проводя перед телевизором в гостиной родительского дома и в ресторанах быстрого питания, поедая всякую дрянь. Спустя два таких месяца к нему с серьезным разговором подошла мать, предложив поступить в лётную школу на коммерческого пилота. Он тут же ухватился за эту идею, хотя не был уверен до конца, что хочет пойти по стопам отца. Но ему было стыдно за себя, за своё безделье, за то, что практически в двадцать шесть он живет в родительском доме с матерью, которая вновь начала встречаться с Ливаем.