Лучше бы он этого не говорил. Маришка на него шикнула, обозвала болваном и в грубой форме потребовала заткнуться.
— А чего, Марина Степановна, скрывать-то? Вот же он, живой и здоровый, нечего волноваться.
— Ну-ка, Петро, тащи сюда эту газету, — потребовал я.
И он принес мне ее. Местная "Новый край", а в ней на развороте статья, о том, что в Америке продолжается угасшая было эпидемия бубонной чумы. Десятки трупов с характерно раздутыми лимфоузлами и полицейские рейды в неблагополучные районы города. Статейка была короткая, без фотографий, но и это мне не понравилось. Это что же выходит, что я и там рисковал не меньше чем здесь?
Позже я сходил к своему знакомому журналисту и переговорил по этому поводу. Он поднял архив своей газеты, ткнул пальцем в подходящие статьи и из них я узнал, что чуму в Америку завезли в Сан-Франциско китайские и японские эмигранты, а первое тело, пораженное болезнью, нашли, оказывается, в подвале гостиницы, где я и проживал! И это меня настолько потрясло, что прочитав эту уже протухшую новость, я впал в прострацию.
На самом деле я эпидемию чумы представлял иначе. Думал, что она косит своей косой людей направо и налево, валит их с ног без разбора и поделать с этим ничего было нельзя. И лекарств от нее не было, только профилактика. И вся информация о ней у меня были лишь из средневековой истории Европы, куда чума пришла с востока через крыс и блох. М-да…, с востока…. То есть как раз из средневековой Индии и Китая, и выходит, что сама чума из Китая до сих пор никуда не делась. Я прекрасно помнил, что еще живя в Питере, читал заметки о пандемии, что разразилась на дальних границах Российской Империи и в Китае, но значению этому не придавал. Еще тогда не думал, что мне придется работать на Дальнем Востоке, а после я забыл. Теперь же вспомнил и ужаснулся. Для меня чума была той болезнью, от которой следовало бежать без оглядки.
Потом весь день я ходил словно потерянный, ошеломленный. Размышлял о болезни, что до сих пор бродила по округе и жалел, что до от нее нет лекарств. Чума, насколько я знал, вызывали бактерии, а значит, ее можно будет лечить антибиотиками…. А антибиотиков у нас-то и нет, и поторопить их появление смогу только лишь один я. В общем, под конец дня, я уже твердо решил, что вернувшись в Питер, плотно займусь этим вопросом и кину часть средств на поиски пенициллина.
Кстати, листая архивы "Новый Край", я поговорил с Пудовкиным по поводу состоявшегося полета и он, вдруг хлопнув себя по лбу, выложил передо мной сто тридцать рублей.
— Вот, это ваши.
— За что? — спросил я, уже догадываясь.
— Ну как, за фотокарточки с вашим Загогулей, за открытки. Все по-честному.
— Что ж, прекрасно, — я без зазрения совести забрал деньги и спрятал в портмоне. — Как продается?
— Неплохо, весьма неплохо. Когда ваш парень воспарил над бухтой и успешно сел, можно сказать, что весь город хотел с ним сфотографироваться. В очередь выстраивались, м-да. Но сто тридцать рублей это мало, могло быть больше. Супруга ваша вмешалась и запретила больше использовать вашего парня. А жаль.
— И что же она сказала?
— Ничего. Просто забрала его и больше его не отдавала.
— И ты ей на меня не сослался?
— Сослался, конечно же, да только она меня не послушала. Я так понял, что женщина она своевольная, что хочет то и делает.
— Ну да, есть такое немного…, - поддакнул я. — Но ты хоть успел его достаточно нафотать для открыток или нет?
— Нет, Василь Иваныч, не успел. Вы бы поговорили со своей женой, пусть бы она разрешила, а?
— А ты ей наш договор показывал?
— А как же! Да только она все равно запретила, и поделать я с этим ничего не смог. Это ты мне условия в договоре выкатил и штрафные санкции, а я вот как-то не подумал, что наш заработок может сорваться по такой простой причине. Ты бы с ней поговорил, а?
Я хмыкнул:
— Знаешь, Алексей Захарыч, ты просто бери моего парня и фотай его как хочешь. А супруге я своей скажу, чтобы не вмешивалась.
Он кивнул:
— Вот и славно. Тогда, чтобы время не терять, может я его прямо сейчас и заберу?
— Конечно, пользуйся. А супруге своей я сейчас позвоню. У тебя же здесь есть телефон?
Телефон, конечно же, был и потому, не теряя ни минуты, я позвонил домой и попросил Маринку не мешать Пудовкину в его работе. Пояснил ей по поводу наших договоренностей. И она с удивительной легкостью согласилась и пообещала в мои дела более не влезать. Есть у нее такая суфражисткая особенность — потягивать время от времени одеяло на свою сторону. Вот и сейчас, пользуясь тем, что меня нет в городе, она решила приостановить все странные с ее точки зрения договоренности. И продажа фотокарточек с одним из моих работников, по ее мнению, как раз и казалось странным. Потому она и настояла на своем и подрубила дело Пудовкина на взлете. И сто тридцать рублей, хоть и казались большими деньгами за такое несерьезное дело, но на самом деле были лишь каплей в будущем море. При грамотной раскрутке парня, на этом деле можно было заработать десятки и сотни тысяч рублей. Да чего уж там, одна только картина с его полетом, должна была принести нашей кинокомпании ворох бумаги очень крупного номинала.
Прода от 10 апреля
— Слушай, Алексей Захарыч, а расскажи, как все прошло? Народа много было?
— Народа была тьма, — сказал он, повеселев, — И наместник со своей канцелярией, и Стессель со своим штабом и, кажется все офицеры крепости. И журналисты иностранные были, куда же без этого. Твой парень стартовал с рельсов и очень уверенно взлетел. Пролетел через всю бухту и сел на набережной.
— Как это с рельсов? А почему?
— Ну, не с тех рельсов по которым поездам ходят, а с самодельных. А почему…, не знаю. Тебе бы лучше самих их расспросить.
— Расспрошу, конечно же. Так говоришь журналисты иностранные здесь были?
— Да, английские, немецкие, французские. Американский тоже был. Твои-то их заранее оповестили, и те из крепости разъезжаться не стали. Вот и получили первоклассный материал.
Казалось, он был недоволен. Оно и понятно, очень уж ему хотелось иметь эксклюзивный материал, который можно будет продать другим изданиям. Но при таком подходе, получалось, что он, кроме публикации в собственной газете, ничего и не приобретал. Хотя, как он мне потом шепотом признался, все-таки именно его статью потом перепечатывали питерские и московские газеты и копейку он от них свою получил. Так что грех жаловаться.
Я потом сходил к своим парням, посмотрел на то, что они запустили в небо. Что ж, с момента моего отъезда они славно постарались. Чуть переделали крыло, изменили раму, на которую воткнули пару мотоциклетных двигателей. Соединять эти два движка через редуктор не стали — мороки много, а просто повесили на каждый из них под винту и поставили раздельное управление газом. Под центром тяжести крыла поставили кресло, а нос рамы по моему совету обшили парусиной, изобразив своеобразный обтекатель. Таким образом, лобовое сопротивление при полете нашей моточайки должно было значительно понизиться, а значит и сам полет должен был быть более уверенным.
Женька и Святослав были довольны своей техникой и, чего уж скромничать, весьма горды. Слава, что им перепала, еще не обожгла, и они ею наслаждались. Принимали подарки, поздравления, отвечали на поздравительные телеграммы и письма.
И опять я, осматривая плотное крыло, спросил:
— Ну что, страшно было как в первый раз или нет?
— Не то, чтобы страшно, скорее волнительно, — с улыбкой ответил Женька. — До последнего было непонятно хватит ли мощности моторов.
— Хватило?
— Хватило, но с трудом.
— А что за история с рельсами? Это еще зачем?
— Тут такое дело, Василий Иванович, — стал объяснять Святослав, — были у нас сильные опасения по поводу взлета. Скорость набрать для отрыва это же самое сложное. Ну, вот мы подумали тут и решили, что чтобы нам уверенно взлететь, нам нужен небольшой трамплин. И сделали на пирсе возвышение, а с него рельсы вниз, а внизу тот самый трамплин. Ну, вот так и взлетели. А в воздухе потому уже было просто. Пролетели мы над водой до самого конца, а потом Женька посадил чайку на набережную, там, где мы приготовили место.