Николай Николаевич был историк-энциклопедист. Знал распорядок дня Василия Темного и болезни хана Тохтамыша. Помнил расписание автобусов между Меккой и Мединой на январь. Чтобы выудить из него его знания, надо было соблюдать некоторые правила. Во-первых, задавать вопросы тихим голосом и не смотреть в глаза. Во-вторых, не подходить к нему ближе, чем на восемьдесят сантиметров. От громкого женского голоса или от пристального взгляда Николай Николаевич тут же уходил в притворный сон или исчезал. Только что был тут и нет его. Как Галина Борисовна сумела женить его на себе, было загадкой.
Где бы Катя ни встречала Галину Борисовну, ее неудержимо тянуло спорить с ней, и эти споры плавно переходили в кратковременную интеллигентную ссору.
— Галина Борисовна, вы любите своих экскурсантов или терпеть их не можете?
— Катя, я восхищаюсь вашими вопросами. Если человек забрел в музей просто так, погреться, пусть постоит у батареи. А тому, кто пришел ради искусства, я никогда не буду рассказывать сюжет. Вообще, никаких историй создания. Искусство нельзя объяснить.
— Абсолютно не согласна. Вот я просидела в кассе восемь часов, выбивала яйцо в первый отдел. Потом дома плиту мыла, белье замочила. Муж пришел со смены. Выпил, заснул. Откуда мне узнать про гризайли с архитравами? Что, мне на пионерском сборе про Франциска Ассизского рассказывали? Вот вы и объясните мне увлекательно. Тогда я сама захочу про ваши светотени прочитать, книгу об этом искать буду.
— Чушь несусветная. Вчерашний день. Вы, Катя, рассуждаете, как товарищ Жданов.
Галина Борисовна умолкла и стала рыться в сумочке.
— Что это за фотографии у вас?
— Да вот, из книжки выпали. Это мои очаровательные студентки и ректор.
— Где это?
— Я весной читала лекции в Литл-Приксе, на западном побережье.
— О чем?
— Икона как метаязык. А вечерами в русском клубе вела семинар «Супы в России». Когда уезжала, вся группа стоя спела в мою честь «Не уходи, побудь со мною».
Слушать, как Галине Борисовне было хорошо в Америке, Кате не захотелось.
— Вы куда, Катя?
— Хочу пройтись по Петропавловской крепости. С экскурсоводом. Смейтесь, смейтесь. Там все по старинке: и покажут, и расскажут. Пойду пешком, пока светло.
В своих прогулках по городу Катя избегала выходить на Невский. Невский подавлял и утомлял. Кричал в ухо:
«Прямо сейчас, через несколько минут комфортабельный автобус отправляется в увлекательную экскурсию „Царственный Петербург“.
Билеты можно приобрести в салоне автобуса. Прямо сейчас, через несколько минут…»
Шофер «Икаруса», обхватив голову руками, читает брошюру «Все о сексе». В салоне одиноко сидит бурят с дочкой. Больше желающих нет.
Лучше уж идти по набережным, по той стороне, где дома. Катя не могла удержаться, чтобы не заглянуть в окна первых этажей. Заглядывала всегда с сочувствием и развлекалась тем, что включала внутренний голос и беседовала с хозяйкой комнаты.
— Так. Комната у вас хорошая, но — неуютно. Купите две настольные лампы и торшер. Как можно читать при тусклой люстре? Не экономьте на освещении, сделайте, как говорю. Комнату не узнаете.
Другое окно. Женщина поливает цветы.
— Да, я вижу, что цветы любите. Но нельзя же этот чудный цветок держать в синей ободранной кастрюльке. И потом — снимите со стены полированную досочку с Есениным. И Микки-Мауса с комода тоже уберите. Я вам потом объясню почему.
Жизнь, которую Катя видела в окнах первых этажей, была так понятна, так узнаваема. Вот женщина, нагнувшись, моет тряпкой пол, пятясь к двери. Кровь прилила к лицу. Мужчина лежит на диване с котенком на груди.
Вот беременная, стоя, трет что-то на терке. Муж в кресле смотрит телевизор, с колена свесилась «Советская Россия».
А эта пришла с работы, надела халат и гладит на одеяле. Дочка за тем же столом делает уроки. Парень в трусах подошел к окну и харкнул в форточку.
В окнах первых этажей Катя ни разу не видела злых женских лиц.
Но были в старых районах дома, мимо которых Катя не любила ходить. Двери парадных здесь всегда были нараспашку, на полу — неистребимый кафель, сквозной проход во двор. Катя представляла себе, кто тут жил до революции. Папа — либеральный адвокат. Мама — тоже думала о народе, состояла в разных попечительских советах. Дети, Ляля и Митя, ходили в гимназию. Оказалось, что в новом наступившем веке жить им не разрешается. В восемнадцатом году Митя вышел на полчаса к товарищу и не вернулся. И папу, когда время пришло, вывели из этой парадной в машину и отправили на тот свет. А мама и Ляля умрут в блокаду. Даже в теплый день тянуло из этих петербургских парадных смертным холодом.