Волнение звенело натянутой струной. Страх грузно наваливался сверху и шептал, шептал, внутренний голос умолял встать и уйти и никогда не возвращаться в это странное место боли и слёз, которые лили не заключённые, а их несчастные жертвы. Лизи уронила голову на стол, прижалась лбом к столешнице и зажмурилась. Нельзя. От прошлого не сбежать, милая. Куда бы ни ушла Лизи, где бы ни спряталась, правда всюду будет неустанно шагать за ней, и над всем миром будут звучать звенящие голоса Артура Флека и Джокера. Она прижала ладонь к животу, и маленькая ручка или ножка отозвалась толчком. Лизи подняла руку к вороту блузки и ухватилась за расстегнутую пуговицу. Выкрутила её и задрожала от новой волны не то страха, не то очередного накатившего волнения.
Что она ему скажет? Что ненавидит? Как будто он не догадывался. Может, Лизи боялась его ответов, неверных слов, особенно если перед ней будет сидеть её мужчина, а говорить он будет при этом от лица Джокера. Станет язвить, отпустит колкую пошлую шутку, непременно обидную, а Лизи не сможет ответить, потому что растеряется перед восставшим из праха. И тогда он опять победит, даже будучи заключённым в доме скорби и печали.
Тяжёлая белая дверь натужно скрипнула. Лизи вздрогнула, обернулась и уставилась на появившегося на пороге бугая в белом. Санитар? Полицейский? Никаких отличительных знаков, чтобы понять это. Да и зачем? Служитель Аркхэма безразлично шагнул в комнату, а за ним вошёл Артур. Он держал скованные руки внизу, перед собой, и довольно уверенно вышагивал, но когда его взгляд перестал бегать по стенам и остановился на притихшей Лизи, Артур замер. Бугай встал недалеко от стола и сложил накачанные руки на широкой груди. Вздохнул. Склонил голову набок и глянул на Лизи неоднозначно. Она отвернулась и проследила за тем, как Артур дошёл до своего стула, осел на него и растерянно улыбнулся.
Сложно сказать, исхудал ли он сильнее, чем был, но глаза будто смотрели из серых ям, скулы острее, хотя в целом Артур не выглядел измождённым. Может, он устраивал голодовку, потому что такой цепкий взгляд не принадлежал сломленному человеку. Так не смотрели пережёванные и выброшенные на обочину времени люди. Напротив Лизи сидел тот же бунтарь и свободолюбец, волею судьбы загремевший в клетку, но коготки от этого выпускать не переставший.
Артур наклонился вперёд, звякнули наручники.
— Я скучал, — тихо сказал он, будто извинялся.
Захотелось вскочить и влепить ему звонкую пощёчину, стереть с лица эти губы, посмевшие так долго лгать. Плюнуть в лицо едкое слово, а потом ещё и ещё, лить на него слова до тех пор, пока ненависть не достигнет дна, а после натравить на Артура все свои тени, которые мучили Лизи из-за него. Это с его лёгкой руки безумие поглотило её, и она хотела окунуть Артура в этот адский котёл, в котором только страх, боль и темнота, густая-густая, непроглядная. И только шёпот, только прикосновения невесомых пальцев напоминали, что вокруг не пустота, а толпы сумрачных теней. Лизи хотелось спустить их всех на проклятое чудовище, посмевшее притворяться заботливым мужчиной и Джокером.
Обида вмиг растаяла, как тонкий лёд под жарким солнцем жадного июля, и всколыхнулась ярость. Чёрная. Бездонная. С притаившимися голодными монстрами внутри, готовыми вот-вот напасть. Лизи тяжело разомкнула губы, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть на Артура всю ярость, скопившуюся внутри, и сдержанно спросила:
— Как ты?
Но на языке вертелось совсем другое.
«Мразь!»
«Ненавижу тебя!»
«Я тебя любила, а ты растоптал меня».
…или:
«Надеюсь, тебе здесь очень плохо».
Артур пожал плечами. Он разглядывал Лизи, ловил каждую тень на её уставшем лице, не ухмылялся, не скалился. Просто смотрел. Они так давно не виделись, что и Лизи вглядывалась в его черты, вспоминала, а на душе было гадко.
— Неплохо, но могло быть и лучше, — ответил он.
— Я читала про твою болезнь, — Лизи вскинула брови, подбирая правильные слова. — Что у тебя раздвоение личности.
Артур усмехнулся и тряхнул головой. Судя по всему ему хотелось сигарету, но по какой-то причине здесь курить не разрешали, хотя запах табака пропитал его одежду. Он дотронулся до подбородка кончиками жёлтых от сигарет пальцев и склонил голову. В глазах вспыхнули искры.
— Психиатры так любят… слова, — он выдохнул воздух так, словно смаковал горький дым. — Я не люблю банальностей, но придётся это сказать: мыслить надо шире. Глубже, что ли. Кажется, так говорят мозгоправы.
Лизи поборола вновь накатившее желание влепить Артуру пощёчину. Он говорил так, будто они сидели в кафе на побережье океана, пили коктейли и наслаждались сытой беззаботностью. Никуда не надо спешить, можно только складывать солоноватые слова в причудливые предложения. Словно никаких белых стен вокруг, а пугающего названия «Аркхем — психиатрическая лечебница для душевнобольных преступников» и вовсе не маячило перед глазами.
— Вот, значит, как, — сухо ответила Лизи и сама себе кивнула. — А мне ты любил много слов говорить, даже слишком много. Больше, чем нужно. И кстати, с кем я сейчас из вас двоих говорю?
Лизи нервно хохотнула и прикрыла рот ладонью, не веря в происходящее.
— С Артуром, — спокойно ответил он, будто у него только что спросили что-то вроде: «Какая погода за окном?», а он такой: «Немного ветрено, наденьте плащ». Буднично так. Легко, словно не он чёрной кошкой перешёл жизнь Лизи и наследил в ней будь здоров. Так, что нескоро забудешь.
Бугай напрягся, когда Артур протянул по столу руки к Лизи, ей и самой хотелось отпрянуть от тонких пальцев, как от ядовитых змей, и она даже вжалась в спинку стула, но Артур замер, так и не дотронувшись до неё. Лишь склонил голову, и будь его волосы не забраны в хвост, непременно упали бы на лицо и закрыли его каштановой завесой от белостенного мира.
В прошлой жизни Лизи любила его прикосновения, ей нравилось, как пальцы Артура мягко отмеряли на её теле жизнь, очень нежно, будто он играл на невидимом музыкальном инструменте. Чувствовал её ритм. А теперь ей при одной мысли о том, что он дотронется до неё, становилось не по себе. Страшно. Страшно?
— Мне нелегко тут без тебя, ни дня не проходит без мысли о моей девочке. О наших вечерах. А ты вспоминаешь обо мне? — Артур с надеждой посмотрел на Лизи.
Будь ситуация иной, при других обстоятельствах, она бы назвала его взгляд трогательным, способным растопить даже самое ледяное сердце, а каменное обратить в живое, трепещущее. И видят боги, Лизи хотела высказать Артуру всё, что о нём думала, отдать ему всю свою боль, чтобы после их так называемого свидания он остался с ней один на один в белой комнате. И жил с этой болью до конца своей жизни. И если обиду и ненависть она могла отдать ему, то куда девать любовь? Что сделать с чувством, которое уцепилось за ярость мёртвой хваткой, как паразит, как проклятие? И как разделить её на двоих людей, уживающихся в одном очень худом теле? Лизи всё ещё любила их, при этом ненавидела себя за эту гадкую слабость.
— Каждый день. Я думаю о тебе каждый день, сукин ты сын, — после недолгих раздумий ответила Лизи.
— Главное, что не забываешь, — он улыбнулся. — Нам ведь было хорошо несмотря ни на что. Я бы хотел, чтобы ты навещала меня почаще, мы ведь друг другу всё-таки не чужие люди. Ты бы рассказывала мне о себе, о том, что творится в городе.
Он не к месту улыбнулся и выпустил на волю вместо густого табачного дыма удушающий смешок. Лизи снова задалась вопросом, зачем она сюда пришла: получить какие-то ответы? Выкрутить душу Артура, как тумблер, чтобы удостовериться, что всё произошедшее не её наркотический бред из-за колёс? Это было бы очень милое открытие, что это всё на самом деле какой-то странный сон, а сама она сейчас в коме ловит умопомрачительные глюки. Мысли опять принялись душить, и тени обступили плотнее, не давая продохнуть. Страха не было, и тени просто стояли за её спиной: тёмные попутчики, безобидные, никому не причиняющие вреда и глядящими на всё вокруг своими безглазыми лицами. Но говорить больше не хотелось, попросту не о чем, потому что Лизи убедилась в одном: перед ней сидел глубоко неуравновешенный, несчастный человек, погубивший сам себя. Или город победил, сделав его своим адъютантом.