Разве я мог желать большего? Ведь я сам был свидетелем того, как наш телетайп выстукивал текст «секретной оценки обстановки», предназначенный для того, чтобы попасть в папки со срочными материалами для узкого круга политических деятелей: «В конце завершающейся недели никаких особых событий в Берлине не ожидается».
В системе политического кровообращения все успокоилось. Бухта Свиней в Груневальде не стала второй бухтой Свиней на Кубе. 13,2 градуса восточной долготы и 52,3 градуса северной широты — на этих координатах была воздвигнута преграда большому безумию. Из моей маленькой берлинской библиотеки я увез в ручном багаже две книги: старую семейную библию — издание, в которое входит Апокалипсис, и тоненькую книжечку о го, которую Мастер Глаз в последний момент переправил мне через Вацека.
Тишина после бури. Мы просто сидели и наслаждались ею. Ветер играл занавеской в открытом окне. Дул теплый ветер. Он приносил аромат цветущих деревьев, а порой и легкий запах дыма со стороны паровозных депо.
— Завари-ка чаю, Рената, — попросил Йохен.
Малыш спал. После обеда заходил Вернер и ознакомил нас с новой ситуацией, которую он назвал «всеобщей размаскировкой». Стоя у кухонной плиты, он, сохраняя официальность, зачитал приказ, в котором говорилось, что задача успешно выполнена, и отдавалось должное Йохену и мне. В этот момент Йохен как-то странно притих. Радиостанция, с которой была связана его вторая жизнь, должна была стать музейным экспонатом или наглядным пособием для учебных занятий. Речь зашла и об оружии, полученном им от американцев. Вернер, вероятно, заметил, как трудно Йохену вот так сразу расстаться с ним, и сказал несколько нерешительно, что время еще терпит. Потом они оба взяли себя в руки и порой даже смеялись, по, когда речь заходила о прошлом и вместе пережитом, на сердце у них становилось почему-то тяжело.
И мне все происходящее казалось знакомым и новым одновременно. Двойная жизнь разлучила и вновь соединила нас с Йохеном. Теперь нам предстояло жить нормальной жизнью простых людей. Лишь в это тяжелое, ставшее достоянием истории время я по-настоящему узнала Йохена. Я догадывалась, что и в будущем он будет задавать мне загадки. Чего стоит его способность замыкаться в себе! Сможет ли он когда-нибудь отказаться от нее? Он почувствовал вкус приключений, их сладость и горечь. А как-то ему понравятся наши будни? Освободившись от давившего на него груза, Йохен наслаждался супружеской жизнью, вкладывая во все свои слова и поступки столько нежности и буйства, что мне становилось страшно. Не может же быть, чтобы за этим ничего не скрывалось.
Мы пили чай и молчали. Следующие выходные мы договорились провести с Хельмихами на природе. С собой решили взять пиво, картофельный салат и яйца вкрутую. Мужчины хотели спуститься в пещеры у Рюдерсдорфа, а мы, женщины, собирались позагорать. Из жилищно-строительного кооператива пришло письмо о том, что вскоре мы можем рассчитывать на новую квартиру. Вакантное место на работе Йохену было обеспечено. В общем, планов было немало, но это были совсем не те планы, которые мы привыкли строить.
Йохен сидел за своим крохотным рабочим столиком и бездельничал. На стене перед ним висел портрет Эйнштейна, который, насмешничая, показывал язык. Рядом с недавних пор Йохен поместил портрет Гагарина. Мимо прогромыхала электричка. Стемнело. Во дворе пьяный дворник пел песню об императоре Вильгельме, которого он хотел бы вернуть назад. Йохен зажег свет, сунул руку куда-то в книги и достал коробку, в которой хранился пистолет. Не торопясь развернул тряпку, вынул магазин, выстроил перед собой патроны и пересчитал их. Пистолет блестел в свете лампы. Йохен посмотрел в дуло и, хотя на металле не было ни пылинки, принялся по привычке чистить оружие.
Он сидел на фоне освещенного окна. До чего же был дорог мне его знакомый профиль! И как же изменился Йохен с того холодного утра, когда впервые пришел с операции, которую должен был держать от меня в секрете! Черты его лица стали резче, по спокойнее. Я считаю, что любовь — это умение восхищаться любимым, какие бы изменения в нем ни происходили. Мне, например, всегда нравилось смотреть, как сидел Йохен за столом, просто сидел. Восхищала его мечтательность и мужественность. Я знала, что все это принадлежит мне, а он знал, что я всецело принадлежу ему. Без этой эгоистической преданности — в этом мы оба глубоко убеждены — не может быть любви. Мне не хотелось бы умничать задним числом, ведь сегодня, вспоминая о той старой истории с дистанции времени, я хорошо понимаю, что мне в ней принадлежит не главная роль. Каждый человек живет своими собственными воспоминаниями. У нас же всегда считалось, что, только обретая друг друга, мы находим путь к себе. Шить иначе мы бы не смогли.