Выбрать главу

С улицы все выглядело не так ужасно. В доме пылало, но не сильно. Однако постепенно дом мой стал походить на печь — гудело пламя, трескались стекла. Все толклись во дворе. Женщины причитали, дети, не таясь, радовались. Маленький лысый человек побежал вызывать пожарных. Я лихорадочно соображал, как отключить кабель от распределительного щита. Внезапно большой язык пламени поднялся над домом — прогорела крыша, и ветер погнал огонь на окрестный сухостой, что вспыхнул мгновенно, словно хворост. Пламя быстро двигалось дальше в самую его гущу. Постепенно стали заниматься сосны над домом. Но тут, слава богу, пошел дождь.

Пожарные приехали на удивление быстро, хоть их и задержал этот сухостой, и очень внимательно отнеслись к нашей проблеме. Было решено, прежде чем тушить дом, зацепить крюком распределительный щит и выдрать его из сети вместе с кабелем. Правда, массивный кран, разворачиваясь, повалил мои новые ворота, но я уже об этом не жалел — одной потерей больше, одной меньше, какая разница? Вдруг возникла еще одна проблема — моя овчарка, которая до этого испуганно бегала между двумя рядами забора, теперь не давала спасателю прицепить крюк. Все мои попытки повлиять на нее оказались напрасными — очевидно, именно спасателя она считала виновником пожара. Тогда командир отряда, отозвав меня в сторону, протянул руку и высыпал мне в ладонь несколько странных кружочков — то ли жетонов для телефона, то ли каких-то фишек. «Барий, — кратко объяснил он. — Мы делаем это барием. Это своего рода наркотик для собак. Действует молниеносно и безотказно». «Большой дефицит, — добавил он с сожалением, — но у вас такая ситуация…» И улыбнулся так, словно отныне мы стали друзьями. Мне следовало, как только собака почует запах пилюль, отойди как можно дальше от дома — тогда спасатели проломят забор и собака, бросившись ко мне, освободит нужную территорию. Так и вышло. Я видел, как выломали несколько досок и собака понеслась ко мне по мокрой траве. Она бежала что-то уж слишком быстро (так не рванул бы и автомобиль) — наверное, ей и вправду очень хотелось этого бария. Неожиданно для самого себя я вдруг вспомнил… вспомнил… черт побери! я вспомнил, что у меня никогда не было собаки. Более того, я вообще не отличаюсь любовью к животным. А тут на меня неслась здоровенная овчарка — почему-то это была злая, откормленная, но недовольная сука — и никакой защиты, кроме этих дурацких пилюлек, у меня не было. К тому же было неизвестно, какое действие окажут они на нее. Уже виден был вырывающийся из ее ноздрей пар, словно это мчался конь, и хищный оскал, и бешеные, налитые кровью глаза. Я принялся лихорадочно нащупывать в кармане пилюли, но они перемешались с монетами и всяким хламом — больше всего мешали носовые платки, неизвестно, подействует ли неполная доза на псину, расстояние неумолимо сокращалось, платки, ключи, монеты, проклятые платки, у меня тряслись руки, быстрее, дурак, быстрее! — и тут боковым зрением старого баскетболиста я увидел, как из соседнего перелеска наперерез овчарке выбежал волк, самый обычный волк — непременный персонаж сказок, школьных учебников и дешевых триллеров. Ситуация стала теперь полностью идиотической, еще более неопределенной и непредсказуемой — волк ну никак не успел бы перерезать путь овчарке, тем более, что бежал не спеша, а она была уже совсем близко от меня. И я, парализованный внезапным тупым безразличием, швырнул ей навстречу горсть вынутого из кармана мусора, Дальнейшие события могли бы стать неплохим материалом для передачи «Очевидное — невероятное». Овчарка, которая только что неслась галопом, добралась до первой пилюли и на ходу смела ее языком с земли, затем она бросилась ко второй, третьей — поведение ее становилось все более причудливым — двигаясь все медленнее, она уже с видимым усилием проглотила последнюю и замерла. Просто застыла, как вкопанная. Словно набитое опилками чучело. Она стояла от меня на расстоянии шага, я мог бы свистнуть, крикнуть или даже прикоснуться к ней, но это вряд ли дало бы какой-то результат. До меня, как и до всего остального, ей уже не было никакого дела. Однако оставался еще волк. Он, увидев, что случилось с овчаркой, напротив, рванул галопом и через минуту приблизился настолько, что уже не стоило спасаться бегством. Он подлетел к овчарке — та не шевельнулась — внимательно обнюхал ее, потом сделал то же самое с травой вокруг нее, после осторожно подошел ко мне, раздувая

ноздри, — сильный, мохнатый, серо-рыжий… А дальше отколол такое, что по сравнению с этим вся его бьющая в глаза мощь — безжалостные клыки, острые когти, гнилое дыхание и застывшие зрачки — любому, говорю вам, любому показалась бы детской забавой. Так вот: повиляв, возможно, слишком преувеличенно, хвостом, он сел на задние и, глядя на меня чуть ли не с нежностью, сказал на какой-то фальшивой блатной фене: «Слышь, зема, братан, как друга прошу, — только одну таблетку. Ну, может, две. Вишь, как колбасит всего» — и часто залязгал зубами. И не было никакого смысла объяснять ему, что я тут ни при чем, что таблетки не мои, а командира отряда, и что это полное фуфло, а не сон, и что с меня хватит, и что тюремный жаргон следовало бы получше подучить, может, даже на академическом уровне, и что мне самая пора просыпаться, тем более что рядом и так уже догорает мой дом.

3.

После всего этого я начал проделывать рискованные манипуляции с алкоголем, травами и другими дарами бесконечно богатой природы. С их помощью мне удалось избавиться от большинства вышеописанных симптомов. Мои симпатично-симптоматичные, но слишком уж раскомплексованные товарищи по ночным приключениям, несмотря на все свое очевидное всемогущество, уже не отваживались заходить настолько далеко, насколько заходил я. Ведь их стихией была имитация, трикстерство, бубабу, если уж на то пошло. Меня же всегда подводила под монастырь тяга к настоящему, и я подводил под монастырь всех остальных из-за ее неодолимости. Поэтому я заходил все дальше и дальше, и открывался мне лишь мрак неподдельного забытья. Но человеку не дано слишком уж далеко зайти в этом направлении, так как забытье очень близко соседствует с небытием.