— К Брэнду у меня никаких дел нет, — отозвался Мартин, — разве что убить его.
Но я уже знал, что карты не от Брэнда. Они были нарисованы совсем не в его стиле. И не в стиле кого бы то ни было, чью работу я знал. Но на мгновение что-то откликнулось эхом в моей памяти. Черты третьего человека. О ком Рэндом сказал, что никогда не видел его раньше. Я смотрел на лицо юноши, который угрожал мне арбалетом перед Дворами Хаоса, затем узнал и решил не стрелять.
Я протянул эту карту.
— Мартин, кто это? — спросил я.
— Тот, кто сделал эти три Козыря, — сказал Мартин. — Рисуя эти два, он сделал и свой. Имени его я не знаю. Он друг Дары.
— Ты лжешь, — сказал Рэндом.
— Тогда пусть скажет Дара, — сказал я и повернулся к ней.
Она по-прежнему стояла на коленях возле Бенедикта, хотя уже закончила перевязку, а брат уже сидел сам.
— Ну как? — сказал я, помахивая картой. — Кто этот человек?
Дара глянула на карту, затем на меня. Улыбнулась.
— Ты действительно не знаешь? — спросила она.
— Стал бы я спрашивать?
— Тогда посмотри на него еще раз, а затем — в зеркало. Он — твой сын, как и мой. Его зовут Мерлин.
Меня не так-то легко вывести из равновесия, но в этих словах не было ничего легкого. Я почувствовал, как голова пошла в карусель. Но пришел в себя достаточно быстро. Что ж, разница во времени сыграла со мной крутую шутку.
— Дара, — сказал я, — чего ты хочешь?
— Пройдя Образ, я сказала тебе, — ответила Дара, — что Янтарь должен быть разрушен. И хочу по праву приложить к этому руку.
— У тебя будет моя старая камера, — сказал я. — Нет. Та, что рядом. Стража!
— Корвин, все нормально, — сказал Бенедикт, поднимаясь на ноги. — Это не так плохо, как кажется. Она может все объяснить.
— Тогда пусть начинает.
— Нет. С глазу на глаз. Только семья.
Я отослал обратно явившихся на мой зов стражников.
— Хорошо. Давайте соберемся в одной из комнат наверху.
Бенедикт кивнул, и Дара взяла его под руку. Рэндом, Джерард, Мартин и я пошли следом за ними к выходу. Я только успел оглянулся на тронный зал, где сон мой стал явью. Такие дела.
II
Я перевалил через гребень Колвира и, добравшись до своей гробницы, спешился. Вошел внутрь и открыл гроб. Он был пуст. Хорошо. А то меня уже начинало разбирать любопытство. В какой-то мере я ожидал увидеть себя лежащим в этом гробу — свидетельство, что, несмотря на приметы и интуицию, я каким-то образом забрел не в ту тень.
Я вышел наружу и погладил Звезду по носу. Светило солнце, а ветерок был прохладен. И у меня вдруг появилось желание залезть в море. Вместо этого я уселся на скамью и задымил трубкой.
Мы поговорили. Усевшись с ногами на коричневой кушетке, Дара улыбалась и излагала историю своего происхождения от Бенедикта и адской девы Линтры, историю своего рождения и воспитания при Дворах Хаоса — в царстве чрезвычайной неэвклидовости[3], где само время воплощает проблемы странных распределений.
— Твой рассказ при первой встрече был ложью, — сказал я. — Почему же я должен верить тебе сейчас?
Дара улыбнулась и стала разглядывать ногти.
— Тогда мне пришлось солгать, — объяснила она, — чтобы получить от тебя то, что я хотела.
— И это?..
— Знания о семье, Образе, Козырях, Янтаре. Чтобы обрести твое доверие. Чтобы иметь от тебя ребенка.
— А не было б больше толку от правды?
— Едва ли. Я пришла из стана врага. Да и мои желания были не из тех, что пришлись бы тебе по вкусу.
— Твои игры с мечом?.. Тогда ты говорила, что тебя тренировал Бенедикт.
Дара опять улыбнулась, и в глазах ее зажглись темные огоньки.
— Я училась у самого великого герцога Бореля, Высшего Повелителя Хаоса.
— …А твоя внешность, — сказал я. — Она многократно менялась, пока ты проходила Образ. Как? И почему?
— Все, кто родом из Хаоса, — меняющие облик, — ответила она.
Я вспомнил о спектакле Дваркина в ту ночь, когда он сыграл меня.
Бенедикт кивнул.
— Папа одурачил нас маской Ганелона.
— Оберон — сын Хаоса, — сказала Дара, — мятежный сын мятежного отца. Но сила осталась.
— Тогда почему же мы не можем этого делать? — спросил Рэндом.
Она пожала плечами.
— А ты пробовал? Наверное, можете и вы. С другой стороны, может, в вашем поколении способность умерла. Я не знаю. Ну а что до меня, есть несколько любимых обликов, к которым я обращаюсь во время стресса. Я выросла там, где трансформация — обычное дело и где преобладает иной облик. А от рефлексов я не избавлена. Этому ты и был свидетелем… в тот день.
3
В основе неэвклидовой геометрии, созданной Георгом Фридрихом Бернхардом Риманом, Янушем Бойяи и Николаем Лобачевским, лежит отрицание четвертого постулата Эвклида, что через одну точку на плоскости можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной прямой. В результате можно построить модели многомерных пространств.