«Тре крунур» оказались вовсе не так слабы, как утверждали злые языки. Любой маленький успех, как обычно, становился поводом для коронации новых героев, и молодого вратаря прославляла вся нация. Генри кричал до посинения, когда русский медведь все же разгромил наших героев, превратив их в каких-то неловких подростков.
Интерес к чемпионату, как обычно, был неподдельно живым во время первых матчей, но к середине чемпионата арахис, чипсы и попкорн поедались скорее из чувства долга, чем ради сомнительного удовольствия увидеть усталые, покалеченные, изможденные национальные сборные, мечтающие поскорее вернуться домой к женам и невестам. Но Генри ни за что не хотел признавать, что любой хоккейным матч рано или поздно становится скучноват и затянут, даже если к финалу просыпается новый интерес, ибо каждый раз звуки «Ты древний, Ты свободный»[74] и вид наших усталых рыцарей вызывали у него неизбывный восторг. Порой он едва не плакал от переполнявшей его радости.
Лео зрелище наскучило уже после третьего матча: он не смог выбраться из постели, оставшись в своих комнатах вдыхать аромат благовоний. Для него все это было бессмысленной игрой, и он был прав, пусть подобное утверждение и звучало скучновато. Игра понарошку, но многое в этом мире требует притворства.
В ходе одного из самых бесцветных и бесхребетных матчей в середине турнира Генри коснулся головокружительно глубокой темы, напустившись на «хоккейный нигилизм» Лео. По словам Генри, Лео всегда видел в жизни только игру. Игра была увлекательной и захватывающей, но стоила свеч лишь до тех пор, пока соблюдались правила, с которыми каждый игрок соглашался в самом начале игры. Придерживаясь правил, можно учредить собственное первенство, расширяя границы дозволенного, овладевая возможным и максимально приближая невозможное к возможному. Но как только мальчишка выскакивает на хоккейную площадку в бурках, он разрушает магию договора, зрелище оказывается испорчено, игра представляется нелепой, ребяческой, бессмысленной. Лео всегда выбегал на лед в бурках, ибо так и не научился кататься на коньках. Так было и с шахматами: единственными отношениями, которые Лео пронес сквозь годы, была дружба с бухгалтером Леннартом Хагбергом из Бороса; зиждилась она на загадочных коротких зашифрованных сообщениях, не понятных почти никому, кроме этих двоих. Их лояльность была совершенно абстрактна, и, следуя правилам игры, они могли продолжать до тех самых пор, пока смерть не разлучит их, а может быть, даже дольше. Лео был «хоккейным нигилистом» и «шахматным фашистом».
Вечно с Генри было так: он сидел, внешне совершенно поглощенный бесцветным матчем, в четверть уха слушая наши с Лео язвительные комментарии по поводу бессмысленности происходящего и делая вид, что не слышит ни слова из наших речей, чтобы не огорчаться понапрасну. Но потом ходил, пережевывая и перемалывая услышанное, пока ему не удавалось выстроить безупречную, с его точки зрения, аргументацию в защиту хоккея или чего бы то ни было, пусть даже плохого хоккея. Затем, в порыве вдохновения, Генри изливал накопившееся перед нами, чтобы вскоре напрочь забыть о сказанном.
Весна жила в нас мечтой, эфемерным представлением о желанном. Каждое утро мы неизменно констатировали очередной конфликт между метафизикой мечты и метеорологией реальности, что столь же неизменно становилось причиной фрустрации и напряжения, которое не находило естественного выхода. Удручающие погодные условия, именуемые низким давлением, в сочетании с неожиданными происшествиями в мировой политике и экологии, именуемыми катастрофами, делали эту весну сезоном самоубийств, подобно Правде требовавшим жертв, гекатомб.
Внезапно подувший легкий бриз превратился в попутный ветер, при котором я добрался до самой последней главы «Красной комнаты», после чего вновь наступил штиль. Такова участь прозаика — после взрыва творческой эйфории впадать в ступор сомнений. Я был совсем молод и пока не владел искусством управлять парусами. Я мог лишь с тяжкими вздохами наблюдать, как меня относит назад, в глухоту зимней депрессии.
Либидо не находило себе места, говоря медицинским языком. Я посвящал все больше времени «Пещере Грегера», «Убежищу», и монументальному похмелью Лео. Паван и Ларсон-Волчара вновь вернулись к раскопкам, и теперь, в апреле, мы снова превратились в крепкую команду из шестерых, работающую в три смены. Мы продвигались в западном направлении со скоростью около трех метров в сутки, едва ли не каждый день ставя новый рекорд. Земля была рассыпчатой, сухой, копать было легко, и мы полностью уверовали в то, что напали на след Сокровища.