В этих хижинах спят мои нищие пациенты. С некоторых пор они почему-то решили, что и лекарства и советы, которые я даю, — все полагается им бесплатно. Это крестьяне, одинаково нищие и в то же время по-своему хитрые и корыстные, но они простодушно привязались ко мне и относятся ко мне с уважением.
За мое несчастье, за то, что я отвергнута миром, они простили мне мое происхождение, забыли, что я дочь человека, когда-то властвовавшего над ними, что я принадлежу к враждебному сословию, и допустила меня в свой круг.
Они простили меня, странную, обойденную судьбой женщину с несбритыми бровями и незачерненными зубами, перестали бояться и дают мне место у своих очагов. Неосознанное презрение к убогой, смешанное с сочувствием, помогло им понять, что я не враг.
Я хорошо изучила их, узнала их ум, их удивительную способность безошибочно распознавать друзей и врагов и вместе с тем хитрость, иногда даже наглость. Я оценила мудрость, которая помогает им жить, несмотря на жестокий гнет.
Мне полюбились вечера у их бедных очагов, где разве лишь хворост да грубый чай были в достатке; вглядываясь в их лица, озаренные красными отблесками огня, в морщины, по которым угадывалась трудная жизнь, я прислушивалась к их разговорам.
Так прошла зима и наступила весна.
Сэнсэй Синдзан встречал в затворничестве уже двенадцатый год. Вот и нынче, как всегда, Дансити принес мне его стихи по случаю ухода старого и наступления нового года.
ПРОВОЖАЮ МИНУВШИЙ ГОД ПЕТУХА
(Год Петуха по старинному японскому летоисчислению соответствует 1717 году.)
Одиннадцать лет
Я слыву преступившим законы —
Одиннадцать лет
С меня обвиненье не снято.
Седею, склоненный
Над книгами всех мудрецов,
Читая творенья
Философов древних Китая.
С тревогой в душе
Провожаю я год уходящий,
И если в груди моей
Сотни мятежных порывов,
Усильем одним
Отметаю я прошлое сразу
И к небу высокому
Благостный взор устремляю.
ВСТРЕЧАЮ НОВЫЙ ГОД ПСА
(1718 г.)
С клеймом преступника
Живу двенадцать лет,
В благополучии
Всегдашнем пребываю:
В полнейшем здравии,
Не покидая дома,
Но на хозяйском месте,
Как и встарь…
Как глубоки
Пять Мудрых Сочинении,
Дошедшие
До самых недр народа,
Дарящие
Нам всем покой
И мудрость…
Мне ветер Вечности
Теплом в лицо повеял…
Перевод А. Голембы
Втайне я надеялась: может быть, в этом году сэнсэю выйдет помилование, но надежды не оправдались.
Вокруг моего жилища в полях пестрым ковром цвела вика; в горах туманной дымкой клубилась, плыла под дуновением весеннего ветерка цветочная пыльца зеленеющих криптомерии, и воздух благоухал весенними ароматами.
В моем саду свисали с ветвей обильно цветущие золотые цветы ямабуки, так что даже после захода солнца казалось, будто сад все еще озарен золотистым сиянием. Каждую весну Дансити заменял бамбуковый желоб, расчищал пруд в саду.
Этой весной он принес целую охапку пышных пионов. Два самых больших цветка, пурпурный и белый; он поставил в старинную фарфоровую вазу, принадлежавшую еще моему отцу, и украсил нишу в одной из комнат.
Миновала весна, наступило лето, и вот первого мая сэнсэй Синдзан получил извещение, что, хотя обвинение с него по-прежнему не снимают, ему разрешается выходить из дома «в окрестности, на близкое расстояние».
Разумеется, я обрадовалась до слез. Но от визита воздержалась и ограничилась лишь письменным поздравлением.
Я понимала, что мое посещение может причинить ему неприятности — ведь сэнсэй все еще считался опальным; город Коти был достаточно далеко и никак не входил в «окрестности», а селение Асакура, где я жила, — и подавно. Но в сентябре мне предстояла очередная поездка к моим мертвым в Ямада. Вот тогда я смогу повидать сэнсэя так, чтобы это не бросалось в глаза.
Теперь уже никто не сможет помешать нашей встрече. Я жила ожиданием предстоящего счастья. Ожидание — вот единственная доступная мне радость…
Вместе с тем я отдавала себе отчет, что все эти соображения — не более чем отговорки, самообман… Что-то заставляло меня откладывать свидание с сэнсэем, больше того — я испытывала даже какой-то страх перед этой бесплодной встречей.
И пока меня одолевали эти сомнения и колебания, тринадцатого июня сэнсэй внезапно скончался.
В полном одиночестве, как обычно, я растирала в ступке лекарства, когда Дансити, задыхаясь от быстрого бега, появился на пороге, чтобы сообщить мне о его смерти. Не помня себя, я вцепилась в руку Дансити и, не в силах произнести ни слова, затряслась, как в ознобе. Я смотрела на Дансити, широко открыв глаза, и дрожала всем телом.