Выбрать главу

К 1790 году подобное впечатление, производимое Россией, сделалось всеобщим, вопреки усилиям неутомимых льстецов, как Гуппель, который в имении В. Г. Орлова открыл крестьян, помещающихся «в маленьких дворцах», владеющих «ценной обстановкой» и живущих на большую ногу. Член пражской академии наук граф Штернберг утверждает, что эти самые мужики живут вместе с курами и свиньями (стр. 93), прибавляя, что «ein gut kultiviertes Land unter russischer Herrschaft, so lange sie noch das bleibt, was sie gegenwärtig ist, im Kurzen aus seinem Wohlbestande in das bitterste Elend übergehen wird».[19] (Стр. 76.)

К несчастью, Штернберга читали неизмеримо больше, нежели Гуппеля, так же как и Шерера, который развивает ту же идею, но с другой точки зрения, и взгляды которого, по своему интересу и поучительности, сохранили серьезное значение и в современной истории. «Величайшим недостатком полицейской организации (в России), – пишет он между прочим, – является то, что она приводит в жизнь принципы, совершенно противоположные своим целям, и таким образом не уничтожает беспорядка, а только увеличивает его?

Таким образом, приговор, сыгравший роль посмертной оценки потомства, выразился в словах Fortia de Piles, воскликнувшего вместе с неблагодарным Дидро, «le philosophe respecté», которого Екатерина «возродила к жизни»: «Умирая, императрица Екатерина оставит прославленное имя, но зато государство, лишенное людей и денег».

III

Екатерина умерла как раз в момент выхода в свет этой книги. Общественное мнение во Франции и в Германии сначала вполне согласились с высказанными в ней взглядами.

Даже в самом Петербурге год спустя появился обзор деятельности императрицы, в котором она, в весьма суровой форме, призывалась «на суд человечества». При этом оказывалось, что Екатерина совершенно поработила русского мужика, пренебрегала просвещением и что все ее правление было проникнуто духом возмутительного милитаризма.

Я прохожу молчанием целую литературу всевозможных памфлетов, которая как бы старается наверстать потерянное и вознаградить себя за чересчур продолжительную сдержанность и в которой, как в «Darstellungen» и в «Anekdoten», приписываемых I. Фр. Гаммериху (1797), выдается за действительный факт, что из сорока воспитанниц первого выпуска Смольного института тридцать сделались публичными женщинами. Копаясь в этой грязи, автор, однако, упоминает, что у Екатерины не было недостатка ни в доброте, ни в великодушии.

Вскоре великая усопшая снова начинает завладевать умами, которые так долго покорялись ее волшебной власти, и после самых грубых нападок, самых несправедливых порицаний, восторженные похвалы снова берут верх в массе обзоров прошлого царствования. Некто барон Г. Таненберг, счастливо (как он сам об этом свидетельствует) проживший много лет в России, возвращается даже к преувеличенному восторгу оплаченных панегириков прошлого времени. Гениальность он видит в Екатерине уже с пеленок и, по-видимому, рассчитывает своим поклонением заслужить расположение русского императора, которого он также превозносит за красоту и мужество, выказанное во время войны со Швецией, где, однако, как известно, Павлу не представлялось даже случая встретиться с неприятелем.

Но этого мало. Одобряя, с похвальным стремлением быть вполне беспристрастным, обе турецкие войны (вопреки своим явным симпатиям к неприкосновенности Оттоманской империи), осуждая в то же время раздел Польши и убийства в Праге, неизвестный автор сочинения «Authentic memoirs of the life and reign» (London, 1797) верными чертами обрисовывает «мужской темперамент» и «здравие суждения» покойной императрицы, ее «глубокую проницательность» и изумительную твердость. Форстер в своем «Kurze Uebersicht der Geschichte Katharina» (Halle, 1797) впадает уже в совершенно нелепую лесть. В «Anekdoten aus dem Privatleben» (Hamburg, 1797) автор хотя и в чересчур льстивых выражениях, но очень удачно разграничивает роли самой Екатерины и окружавших ее, которые, обманывая ее, обращали весь ее абсолютизм в пустой звук.

В той же Германии Бистер в «Abriss des Lebens» (Berlin, 1797) старается оценить как качества, так и недостатки великой монархини: «Hätte Katharina den äusseren Ruhm verschmäht… so würde wahrscheinslich die Geschichte nur eine Stimme haben, sie als das Muster aller Regenten zu preisen» (стр. 235).[20]

Другие немецкие авторы, как Зейме, не признают и этой оговорки, полагая, как Н. F. Andrä, у которого Зейме заимствует безо всякого стеснения, или как неизвестный автор «Skizzen aus der Regierung» (Prag, 1797), что, невзирая ни на раздел Польши, ни на закрепощение крестьян, Екатерина, во всяком случае, представляет огромную величину. Всегда и везде она только и делала, что боролась за истину. Автор глубоко убежден, что эта безупречная правительница опередила, Александра II в идее освобождения крестьян.

вернуться

19

Всякая хорошо возделанная страна, находясь под русским владычеством в настоящем его виде, весьма скоро перейдет от благосостояния к крайней нужде.

вернуться

20

Если бы Екатерина презрела внешнюю славу, то история, вероятно, единогласно признала бы ее идеалом правительницы.