Выбрать главу

После первых полутора лет интенсивного «агукания» родители почему-то теряют способность осмысленно общаться со мной.

Вечером мать принесла мне яичницу-болтунью — как в детстве, когда я симулировал простуду, чтобы не ходить в школу. Но я не смог ее съесть.

— Надо было выбрать из яиц эмбрионы, — жалобно проскулил я.

— Не было там никаких эмбрионов.

— Как же не было. Вот, смотри. А вот еще один. Они похожи на маленьких детей.

Я выцарапал их — алые пятнышки желе — на край тарелки.

— Не могу я это есть.

По желто-белой поверхности яйца протянулась полоска крови, обернувшись спиралью вокруг желатинового недоцыпленка.

— Я сделаю тебе другие яйца.

— Пожалуйста, не надо.

— Может, печеную фасоль на тосте?

— Ладно.

Но вид печеной фасоли напомнил мне, как у моей домашней ящерицы произошел выкидыш, и она извергла из себя все содержимое своей утробы.

— Как насчет пшеничных батончиков с горячим молоком?

— Если ты мне их растолчешь.

Она потрогала мой лоб. И хотя было очевидно, что чувствую я себя плохо, она хотела показать мне, как много терпения она проявляет. Теперь она будет ждать, что я отплачу ей, когда поправлюсь: буду звонить, заезжать к ним, проводить с ними Рождество.

Спал я плохо.

После того как старикашки-смертники в моей палате доводили меня до безумия своими замогильными стонами или убийственным храпом, я вдруг осознал, что мне их не хватает.

С кровати я мог дотянуться до стереосистемы. Я включил «Радио-2», что мне немного помогло. Но музыка была слишком резкая. Не та, какую ставили на больничном радио.

Я настроился на одну из станций, посылавших в эфир непонятный писк радиосигналов, совсем не похожих на морзянку. Это было эхо холодной войны, никого больше не пугавшее. Я закрыл глаза и оказался в мире, по-прежнему разделенном между Русским Медведем и Американским Орлом, Леонидом Брежневым и Рональдом Рейганом. Над головой ревели снижавшиеся в Хитроу самолеты. Я представил себе, что это Б-52 с атомными бомбами, — и ощутил себя в безопасности, защищенным и надежно укрытым. Страх перед ядерной угрозой стал для меня еще одной формой ностальгии.

Я уснул.

15

Утром я встал еще до прихода матери.

По всей квартире я собрал предметы, которые могли быть хоть как-то связаны с Лили.

В саду перед домом я развел костер, в котором вместо дров лежали: аэрозоль «Фото Маунт», лосьон после бритья, будильник, банковские квитанции, книги, компакты, заводная мышка, столовые приборы, записные книжки, травка, одеколон, фотография Фрэнсиса Форда Копполы в рамке, сделанная во время съемок «Апокалипсиса сегодня» (актер стоит, приставив револьвер к виску), вещи из «Икеи», письма, пластинки, туристические карты мест, куда мы вместе ездили в отпуск (Дублин, Манхэттен), лекарства, газетные вырезки, мой пропуск в «Национальный дом кино», блокноты, карандаши, ручки, фотоальбом, полароидные снимки, открытки, папиросная бумага, шампунь, ярко-зеленые часы «Свотч», которые она мне подарила, пленки, зубная щетка (особая, для чистки зубов перед сексом), плюшевый медвежонок по имени Пинтер, который не раз помогал нам избежать неловкого молчания, трусы «Калвин», видеокассеты («Вита: полное собрание вздохов»), алюминиевая корзина для мусора из «Хабитата», 3,5-дюймовые дискеты.

Ни парафина, ни денатурата у меня не было, поэтому я вылил на эту кучу целую бутылку водки.

Затем я начал выхватывать из кучи отдельные предметы, думая про себя: Только не это… И не это!

Сначала я вытащил полароидный снимок Лили, наряженной плейбоевским зайчиком. Затем пленку Ника Дрейка. Затем Пинтера. И «нурофен». И еще один полароидный снимок: Лили, вся какая-то бледно-желтая, уже похожая на призрака, в летнем домике друга. И заводную мышку.

Сначала мы с Лили чуть было не познакомились на похоронах. Дело было на Хайгейтском кладбище. Она принадлежала к категории «родные» — Малком (покойный) был ее троюродным братом: еще детьми они вместе проводили каникулы в Корнуолле, наверное, влюблялись друг в друга. Я принадлежал к категории «знакомые» — мы с Малкомом вместе работали над одной короткометражкой (он был кинооператором). После работы над фильмом мы продолжали общаться, потому что я надеялся, что он поможет мне с режиссерским дебютом. Через две недели Малком должен был начать работу над экранизацией романа Генри Джеймса «Что знала Мейзи». Его сбила вылетевшая на тротуар машина. Он погиб на месте. Мог бы и спастись, если бы не слушал в тот момент CD-плеер (звуковую дорожку к «Заводному апельсину»). Две недели место трагедии было завалено цветами в целлофане. Местный совет снова внес пункт об установке на дороге гребней, ограничивающих скорость. В Сайт энд Саунд поместили некролог из пяти строк. Как оказалось, Малком «обладал редкой остротой визуального восприятия».