Выбрать главу

Он перевернул куски рыбы на другую сторону, те зашипели.

— Так что нечего удивляться, что не можете воспринять такой простой факт: мы живем, поскольку такова Их прихоть. Зеленый Край существует, поскольку до сих пор они не пришли к решению его пожрать, как уже пожрали, поглотили остаток поверхности земли. Это не мы, но Они представляют собой высшую форму.

— Р-раз так д-думаешь, поч-чему с-сам ннне…?

— А! Потому что привык. Но вы? Для вас подобное невозможно представить. Вы не понимаете перехода. Процесс трансляции для вас — это магия. Наверняка, и для тебя самого. Что ты вообще понял из чтения книг?

— Что нне л-люд-ди.

— Ну, это действительно много. Ты даже не распознал Инвольверенции в Аномалии. Уже забыли. Та взвесь, то средоточие атомных машинок, та сеть мельчайших пылинок, связывающихся в формы и структуры, зависящие от Их воли, проникает через воздух, воду и почву; она присутствует в каждом кубическом миллиметре земной материи, в том числе — и здесь, в Краю. А Они? Они представляют собой те формы и структуры. Точно так же, как ты являешься структурой собственных мозговых подключений. Переход более мягок, чем могло бы показаться. Я бы сказал: он неизбежен; и меня вовсе не удивляет открытие, что другие, более древние виды совершили его миллиарды лет назад. Ведь это же было очевидным. Ты читал об истории технологической спирали. Найдя решение, более эффектное, чем остальные, раньше или позднее, на него следует перейти, и лучше сделать это поскорее, ведь тот, кто нас опередит, быстрее найдет еще более эффективное решение. Такова логика эволюции цивилизации. А эти решения, в очередных оптимизациях, все больше приближаются к идеалу, который является общим для всех биологий, культур и способов мышления, поскольку вселенная едина, и законы ее физики для всех универсальны.

Он выложил зажаренную рыбу на тарелки, открыл еще банку компота и, сняв фартук, сел за стол. Перед тем я здесь с Ларисой ел сухой хлеб с вареньем. Украдкой глянул на подоконник: никакая насекомая дрянь не осмеливалась показаться. То ли он сам убрал весь дом, — мелькнула у меня мысль, то ли, попросту, попросил услугу в рамках собственного Завета?

— Да, осторожнее, могут быть кости. Надеюсь, ты будешь ко мне заезжать. Другие мои знакомые, прошедшие инвольверенцию, редко находят время и желание. Видимо, мы и вправду не представляем для Них особого интереса, жизнь в логических конструктах с неограниченными параметрами должна быть намного привлекательнее: там, Внутри. Ну ладно, ешь, ешь. Он дал тебе какой-нибудь срок? Чем раньше ты объявишься, тем больше выторгуешь. Это может дать Краю очередные пару тысяч лет. Все-таки, имеется здесь какая-то симметрия, что только после смерти Сйянны…

Он все говорил и говорил. Я сидел, выпрямившись, позволяя Наблюдателю заведовать телом; более всего следил, чтобы не мигать слишком часто — в то время как сам нервно распахивал и складывал крылья экстенсы, быстро и все быстрее. Я был уже абсолютно уверен в том, что Мастер Бартоломей полностью сошел с ума.

* * *

Почему на юг? Собственно говоря, направление не имело значения, но я не хотел возвращаться, поскольку опасался неизбежных встреч с семьей, знакомыми… Я бежал на юг. Выехал еще перед рассветом; все равно, заснуть не мог, а даже если бы и заснул — меня ждали кошмары со спутника, черная мазь испуга. Уж лучше сесть на коня и помчаться галопом в зарю. Пока движешься, до тех пор и надеешься. Один черт, я не смог бы выдержать очередной порции болтовни Мастера Бартоломея.

Потому удирал — прекрасно зная, что ни перед чем не удеру. Я даже не был в состоянии думать о чем-либо другом: образ миллиардолетней Всеинвольверенции, постепенно переваривающей материю всех галактик и расползающейся массой с низким альбедо по межзвездной и межгалактической пустоте — выжигал мое воображение. Я ехал на юг. В первый день никаких особых знаков я еще не замечал. Первой ночью мне казалось, будто бы что-то вижу на границе тени и темноты, где полумрак теряет свое частное наименование: какие-то неспешные шевеления, крадущиеся бесформенные массы — когда лежал так у небольшого костерка, балансируя на грани спутникового сна, уверенный в неизбежном падении в черную пропасть. Упал я в нее на второй день, уснув в седле. Из снов спутника я выбрался с криком, от которого всполошились сидящие на окрестных деревьях птицы. И тогда я обратил внимание: те птицы и те деревья. Ворон, размножившийся в полете на две особи; клен, из ветвей которого вылуплялись сороки; коршун, кружащий надо мною на такой высоте, что в пропорции размах его крыльев должен был превышать метров десять; березка, которой не было в этом месте при предыдущем взгляде. Пора приближалась, и мне не позволяли забыть. Да и как я бы мог? Всеинвольверенция сфокусировала все мои мысли.