До середины дня я не притрагиваюсь к спиртному. Потом приношу в гостиную бутылку и держу возле себя, чтобы не отлучаться от телевизора. К полуночи начинаю дремать, а когда просыпаюсь, экран уже пуст. Я смешиваю стаканчик крепкого, чтобы поддержать себя остаток ночи, проверяю, заперты ли двери, и иду спать.
В страховом агентстве, где я работаю, день тянется ужасно медленно. Когда он, наконец, заканчивается, я покупаю упаковку пива и спешу домой. Вечер провожу с пивом у телевизора. Ни на что другое у меня нет сил. Прикончив последнюю бутылку, иду спать.
Ко вторнику мне становится лучше, и старый фильм, за исключением пары несвязанных сцен, улетучивается из памяти. В среду возвращается моя обычная уверенность. Но провалы в памяти безжалостны — мне никак не узнать, что я сказал в тот вечер. И все же я абсолютно уверен, что ничем себя не выдал.
Четверг и пятница пролетают незаметно. Я снижаю лимит до двух бутылок пива на вечер. В субботу утром валяюсь в кровати, а вечером паркую машину у бара «Огонек свечи». Я в предвкушении приятного вечера наблюдения.
Открываю дверь бара, и меня поражает неожиданная мысль. В этом заведении меня хорошо знают, но не по имени, а только в лицо. Возможно, симбионт для меня назначен, но он не может меня найти. Он ждет, когда кто-нибудь укажет ему на меня!
А самое страшное, он ждет в этом самом зале, куда я собираюсь войти.
Многолетние наблюдения за инопланетянами позволили мне сделать несколько важных выводов. То, что носитель может вмещать двух симбионтов не больше двух-трех секунд — один из них. Впрочем, точно этого я не знаю. Так же как и другие мои выводы, этот — вынужденное допущение.
Очень может быть, что прямо сейчас я лезу в ловушку.
Тем не менее, я отбрасываю страх и смело шагаю вперед.
В дверном проеме я замираю.
У барной стойки сидят две сестры. Неподалеку от них — мужчина, который в прошлый раз стоял у меня за спиной. Все трое сидят лицом к двери.
Но я останавливаюсь не из-за этого.
Я останавливаюсь из-за того, что они указывают на меня.
Я начинаю поворачиваться, собираясь ретироваться. И в этот момент замечаю, что нечаянно впустил в открытую дверь большого черного пса. Сестры и мужчина указывают на него, не на меня.
Я чувствую себя полным идиотом.
У всего есть свой предел. В своей безрассудности человек может забраться очень высоко. Наконец, дойдя до предела, он натыкается на какой-нибудь банальный предмет, теряет почву под ногами и, кувыркаясь, летит вниз.
Другого варианта я не могу представить.
В моем случае банальный предмет — барный зал. Самое обычное помещение, в котором самая обычная троица указывает на самого обычного пса, которого посторонний случайно впустил в бар. В зале есть другие люди, но они здесь вообще не причем.
Заурядность сцены делает свое дело. В том или ином виде она разыгрывалась миллионы раз. Возможно, поэтому «последний землянин» не вписывается в нее.
Кирпич за кирпичом, один нелепее другого, я собирал гротескную конструкцию, чтобы разумно объяснить мою неспособность солидаризироваться с человеческой расой и приспособиться к изменениям. И вот теперь она разваливается вокруг меня. В этот разрушительный момент я вижу истинного себя: стареющий мужчина, не вкусивший прелестей жизни, потерявший ориентиры в быстро меняющемся мире, отчаянно цепляющийся за отжившие ценности, которые он боится таковыми признать, создающий космические корабли из грозовых туч, инопланетян — из людей с неприязненным взглядом, страхи — из глубин похмелья.
Когда я, потрясенный, поворачиваюсь, чтобы уйти из бара, я вижу, что пес сидит у моих ног и внимательно смотрит на меня. Его золотистые глаза полны разума.
Исподволь этот разум протягивается ко мне и обволакивает меня, прогоняя отчаяние…
Животное тихо скулит, бросается вон и исчезает в темноте. Я закрываю за ним дверь. Неторопливо подхожу к стойке бара, сажусь возле девушки с каштановыми волосами и заказываю напитки себе, ей и ее сестре.
Они благодарят меня, но по их ледяным взглядам видно, что они не рады мне. И я их не осуждаю. После всего того, что я наговорил в прошлую субботу — о взглядах инопланетян, о растоптанной любви, о людях, живущих как пьяные матросы… Должно быть, это было временное помешательство.
Но сейчас я в здравом рассудке и твердой памяти. Чтобы доказать это — и сестрам, и самому себе, — я заигрываю с каштанововолосой.
— Как я и говорила, — заметив мои попытки, торжественно объявляет черноволосая, — мужчины видят в женщине только ее задницу!