Выбрать главу

И вот — кафе, кофе и моя ночная незнакомка…

— Привет! — произнес и уселся напротив девушки рассматривая ее также открыто, как и в день (точнее в вечер) нашего знакомства.

На ее лице отобразился широчайший спектр эмоций: от печали, застывшей в глазах, до узнавания, удивления, радости, смущения и растерянности.

Я больше ничего не говорил. Молчала и она. Я смотрел на красивое лицо со следами усталости и пытался понять — она здесь, потому что есть проблемы со здоровьем у нее или она навещала кого-то из близких? Темные круги под глазами, сами глаза покрасневшие не то от слез, не то от усталости. И взгляд — глубокий, как и всегда, и очень грустный.

— Все в порядке? — спросил. Все же кафе в клинике, хоть и частной, не бар в ночном клубе.

— Да, наверное, — ответила немного растерянно. — А у тебя?

— И у меня более или менее.

Снова пауза.

— Хоть мы и в кафе больницы и я не знаю, что тебя сюда привело (надеюсь, ничего серьезного), я рад тебя видеть.

Она посмотрела на меня. Потом отвела взгляд, а глаза наполнились слезами, сделав их огромными и прозрачными.

— У меня здесь мама, — ответила тихо закручивая ложечку в чашке. — Сказали, что все будет хорошо, но нужно время, — одинокая слеза скатилась по щеке. Она смахнула ее, но уже новая слеза сделала еще одну дорожку на тонкой коже.

Я положил свою ладонь на ее. Она слегка вздрогнула, но руку не убрала. Наоборот, как-то доверчиво сжала кулачок, позволяя моей ладони полностью охватить ее кисть.

— Раз сказали, что все будет хорошо, значит так и будет.

— Надеюсь. Но мне все равно больно, волнительно и очень страшно. Она лежит там, такая маленькая, беззащитная. В каких-то трубках. Я никогда не видела ее в таком состоянии. Она всегда была веселая и жизнерадостная. Излучала столько добра и света, что хватало на всех. Возле нее отогревались все. Становились добрее и лучше. Это наше солнце. Без нее мир померкнет. Я просто не могу представить, что когда-нибудь это солнце перестанет светить! — еще несколько мокрых дорожек прочертили свой путь от прекрасных синих глаз до подбородка и шеи. И как же захотелось зацеловать ее, собрав все эти слезы и стерев мокрые дорожки! Ведь я помню каждое чувствительное местечко на этой лебединой шее и остром подбородке..

— Все будет хорошо. Мама поправится. И будете вспоминать все как страшный сон.

— Да. Хочется верить, что все будет именно так, — вздохнула и снова отвернулась, а потом продолжила:

— Они все считают меня взбалмошной неуравновешенной девчонкой. Нельзя показывать свою слабость, нельзя демонстрировать свой страх. Маме нужна поддержка и уверенное плечо рядом. Я все понимаю, но я же живой человек! Мне больно, мне страшно за нее, я переволновалась сильно. И вот в итоге я здесь, в кафе, а не в палате с ней. Потому что я плачу, а к ней в таком состоянии нельзя, — она продолжала плакать и уже даже не пыталась смахивать слезы с лица.

— Кто сейчас с твоей мамой?

— Там мой брат. Он-то и выпроводил меня сюда успокаиваться, — шмыгнула носом.

— Сообщи ему, что ты поехала домой, а я отвезу тебя. Ты успокоишься. Примешь ситуацию. Поверь, если здешние врачи сказали, что опасность миновала, то так и есть. Им можно доверять. А завтра в уже более спокойном состоянии приедешь снова и побудешь с мамой. Так будет лучше всего, поверь.

Посмотрела на меня своими синими безднами.

— Наверное… Возможно…

Что-то быстро написала в телефоне и спрятала его. Мы поднялись из-за стола и направились к выходу. Я пропустил ее вперед. Широкий удлиненный худи, узкие джинсы, кроссовки. Ничего в ней не напоминало роковую танцовщицу из той великолепной ночи. Только грациозный силуэт, угадывающийся под одеждой, и мое знание о том, КАКОЕ тело спрятано под ней…

Всю дорогу ехали практически молча. Девушка о чем-то сосредоточенно думала, старалась выровнять дыхание делая глубокие вдохи и медленные выдохи. Я подвез ее к современному жилому комплексу в живописном зеленом районе.

— Завтра увидимся?

Посмотрела на меня своим глубоким, но совершенно непонятным взглядом.