— Бросьте болтать! — оборвал я. — Уберите поле.
— Какое поле?
Я вздохнул, стараясь набраться терпения.
— Биополе, с помощью которого вы вывели из повиновения технику на Нектаре, Мирре, Тетисе, а сегодня здесь, на Амброзии.
Он как-то очень искренне раскрыл глаза:
— Вы что, считаете меня диверсантом?
— Вы особенно опасный диверсант — брейкер. Слыхали такое слово?
Он смотрел на меня так, будто перед ним стоял пришелец из другой галактики.
Я подергал рычаг — дверь не открывалась.
— И кроме того, вы подозреваетесь в покушении на убийство.
Это, кажется, его почти не удивило. Он лишь пожал плечами: — Почему же убийство?…
— Вам лучше знать, зачем вы решили убрать Мана.
Он молниеносно вскинулся: — Мана?!!
— Перестаньте кривляться! Мы знаем всё.
Он резко подался вперед: — Что вы знаете?!
Нервы мои были напряжены, я ждал опасных движений и ударил его прежде, чем подумал. Он опрокинулся в угол, пошевелился и затих. Я наклонился над ним. На губах Пахаря выступала кровь, но глаза, полные слез, были открыты. Он смотрел куда-то вверх, сквозь меня, и в этом отрешенном, пустом взгляде читалось полное равнодушие к собственной судьбе. Такой взгляд бывает у пилотов, когда их достают из обломков ракеты.
— Боже мой! — застонал он вдруг, мучительно морщась. — Вот он, этот мир! Вот его словарь: диверсия, покушение, убийство! Если б я знал! — Он привалился плечом к стене и поднял на меня глаза. — Оставьте эту дверь, комиссар. Мы все равно отсюда не выйдем… Вы ничего, ничего не поняли в моем поведении! Так послушайте, что я скажу…
Сейчас, когда все закончилось и делом Пахаря занимаются сразу две комиссии — следственная и научная, мне часто вспоминается эта неожиданная исповедь. Я слушал ее, прислонившись к двери, ведущей наружу, в пустоту, а Пахарь, в неуклюжем скафандре со снятым шлемом, говорил, полулежа в углу.
Не скажу, что я тогда сразу поверил ему и все понял. Нет, многое я осмыслил и уяснил гораздо позднее. А тогда, отделяемый от мертвящей пустоты лишь тонкой полоской стали, я временами испытывал мутное чувство нереальности, потусторонности происходящего. Дверь за моей спиной медленно, покрывалась пленкой изморози, и настоящему брейкеру ничего не стоило открыть электронный замок… Там, за дверью, был вечный холод и мрак, а здесь, в тесной камере, где так странно сошлись два узника, метался беспокойный человеческий голос:
— Я начну издалека, комиссар. Знаете ли вы, что люди и машины часто не понимают друг друга только потому, что пользуются языком? Да-да, комиссар это так! Вы небось думали, что язык — самое лучшее средство общения? Ничего подобного!
— Я знаю об этом.
— Неужели? Откуда?
— Наши эксперты изучили изготовленное вами терминальное устройство и поняли его принцип.
— Вот оно что! Я вас недооценил, прошу прощения. Что же вы еще узнали?
— Мы узнали, что вы запрограммировали герионский компьютер, а через него — и международную сеть ЭВМ — на убийство доктора Мана.
Пахарь с отвращением и яростью окинул меня взглядом:
— Какая глупость! Зачем мне его убивать?
— Очевидно, чтобы провалить программу «Скайфилд».
— Что это за программа?
— Разработка способов производства искусственной пищи. То, чем занимается Май, — аутотрофный синтез.
— А, «манна небесная»! «Камни, обращенные в хлебы»! Понятно. Значит, вы считаете, что на этом пути людям астероидов ничего не угрожает?
— Решать такие вопросы — не мое дело.
— А чье? Мое?… Впрочем, да, мое. Но и ваше тоже! Это касается всех.
— Следствие изучит мотивы вашего преступления.
Пахарь вновь озлобился:
— Да нет никакого преступления, поймите вы! Нет! — Он помолчал, переводя дух. — Ну хорошо, я хотел сказать вам кое-что, а теперь, пожалуй, расскажу все… Да, комиссар, я разработал систему общения с компьютером, основанную на принципах внеязыковой коммуникации. Вы замечали, что людям, мало знакомым между собой, бывает трудно понять друг друга? А почему? Потому что они вынуждены пользоваться только языком. А ведь масса информации прочитывается, как говорится, на лице. Порой словом невозможно выразить то, что говорится глазами. А иногда словами сообщается одно, а лицо говорит совсем другое. И, наоборот, пустое междометие, какое-нибудь «ах!» наполняется глубоким смыслом, если его сопровождает взгляд, говорящий многое… В общем когда-то, очень давно, я задумался: а разве нельзя пополнить средства общения с компьютером чем-нибудь из этой внеязыковой области? Представьте: машина ощущает человека, воспринимает его психофизическое состояние, «видит» его, как говорится, «насквозь» — и благодаря этому значительно лучше и глубже понимает то, что человек говорит, обозначает словами. Вот в чем состояла проблема, над которой я работал долго, очень долго — больше десяти лет.