— Он выпал из последовательности. Перекоммутировал. Дал сбой. Туннелировал из параллельной реальности, — предложил свои версии Мартин.
— А ты специалист по реальности? — съязвил Кирилл.
Мартин невозмутимо щелкнул пальцами.
— Его стоит сейчас о чем-то расспрашивать? — поинтересовался Фарелл.
— Лучше сделать вид, что ничего не произошло, — ответила Одри.
— Вот поэтому я лучше знаю реальность, — заметил Мартин. — Я не умею делать вид.
Голоса прорывались сквозь плотную завесу мира обрывочными, противными звуками, окрашенными неуверенностью, злостью и раздражением. Они вспыхивали в голове ослепляющим смыслом, высвечивая его собственную звенящую пустоту наверное так чувствовал себя сперматозоид после оплодотворения яйцеклетки потеря всякого смысла существования, причем не кажущегося, не воображаемого, а — фундаментально биологического. Но впрыснутый в сердце страх шаг за шагом вырывал из промежутка небытия, вытаскивая в соседнюю реальность сквозь пока еще редкие трещины Ойкумены.
Миг синхронизации был неуловим — ляпуновские такты биологических и физических механизмов совпали, сцепились, принялись в крепкие объятия и потащили на гребне гипостазированной алогической становящейся вечности прочь от пробоины, дефекта мира в бесконечную мерзлоту антарктического дня. Борис вздохнул рафинированный кислород и встал с коффина. Бессмысленные маски пялились на него выпученными моноглазами, и лишь по размерам и меткам можно было выявить в этом остаточном сне разума невысокую Одри, квадратного Фарелла, тощего Кирилла и шкафообразного Мартина, словно карикатурист подбирал столь визуально разношерстную и эксцентричную труппу.
— Борис, дружище, как ты? — Фарелл.
— Не скажу, что это уж совсем неприятное занятие — протыкать тебя иглой, — Одри.
— С возвращением, — Кирилл.
— Идти нужно, — Мартин.
Фонемные тени внешних данных и внутреннего содержания. Пора вливаться в бытие.
— Привет, — помахал Борис рукой. — Я снова с вами.
— Посовещаемся, — предложил Фарелл. — Окружающая местность пока не дает нам шансов отсюда улететь. Или дает?
— Не дает, — сказал Кирилл. — Я осматривал шасси — мы здорово приложились при посадке, и второго такого испытания на взлете шлюпка не выдержит.
— Постойте, подождите, — Борис еще с трудом осваивался в неприятно чуждой реальности. — А вертикальный взлет? И почему на корабле ВС — челнок с крыльями? Они где на нем летать собирались?
— О, — воскликнула Одри, — вопрос вопросов!
— Хотите обсудить тактику десантно-штурмовых отрядов? — хмуро осадил Фарелл. — Не стоит терять время. Примите как данность — в нашем распоряжении только самолет и самолету нужна взлетная полоса высокого качества.
— Это было нашей единственной проблемой, коммандер? — задумчиво спросил разглядывающий горизонт Мартин.
— Да.
— Теперь у нас появилась более неотложная задача, — показал Мартин. "Мамонт".
Связь бесцельного — свет. Взгляд, радар, импульс, цвет — самые быстрые узелки судьбы, скользящие по складкам мироздания, чтобы в безумстве танца Шивы успеть воссоединить старое в вечно новое, уложиться в отведенный квант и сдвинуть вселенную из прошлого в настоящее. Редкой упаковки световых волн достаточно для изменения судьбы, и чудо в том, что виртуальное море потенций имеет лишь случайные общности с движениями шарообразной души мира, бросающей редкие зайчики в непроницаемую мглу артикулированного хаоса человеческих мыслей. Фантомы бороздят отягощенный культурными артефактами рифов космос желаний, страстей, высекающих в меональном становлении единого нужные искры подлинных изменений. Мир может подойти к своему концу банальной фразой или мыслью, в нем нет места героическим свершениям и мифологической циркуляции кармических сюжетов, мир — лишь взгляд, человек волен бросать его в небо, или вообще закрывать глаза на распад и тлен.
Связанные воедино уже предуготовленной судьбой, в бесконечный раз желающей сразиться сама с собой с предвечно известным результатом, находились на одном конце протянутой стрелы времени, уравновешивая шагающее чудовище со стальными синтетическими мышцами, допотопной яростью и изощренным военным интеллектом. Зажатые между ледяным щитом и синим небом люди спокойно ожидали приближения машины. Абсолютная вина ничего не добавляла в предстоящее избиение, не будила особых эмоций, кроме страха, как обратной стороны не трусости, а гормонального всплеска, разжигающего в слабой механике костей и мышц смертельные костры напряжения и отчаянной ярости по отношению к судьбе.
— Вид? — спросил Фарелл.
— "Мамонт", триста тонн брутто, компенсирующий антиграв, ядерный движок, ракетное оснащение. Неповоротлив в маневренном бою, но незаменим в осадных операциях, — ответил Борис.
— И кого он здесь будет осаждать? — поинтересовалась Одри.
— Надо полагать — нас, — сказал Кирилл.
— Какой он огромный, — пробормотала девушка. — Может быть, мы мирно пройдем мимо? Может, он по своим мамонтиным делам решил прогуляться?
— Слишком уж уверенно на нас прет, — отметил Фарелл. — Шансы?
— Незначительные, — сказал Мартин, — Я знаю повадки этих хоботных. Он не будет тратить на нас ракеты. Он растопчет нас по одному. Устроит самую увлекательную из охот — охоту на человека.
— А здесь больше и не на кого охотиться, — подтвердил Кирилл.
"Мамонт" не особенно торопился. Бежать им было некуда, поэтому можно в полной мере насладиться приближающимся моментам сладостного ощущения, когда под широкими ступнями будут лопаться теплые шарики человеческой плоти. Людишки оцепенели в обессиливающем страхе, в призрачной надежде разглядывая надвигающуюся гору смерти, излечивающую от жизни ухмылку мудрого Ганеши, весомо и основательно вбивающего каждый шаг в податливое тело антарктического моллюска, взметая фонтаны снега, яростно поддевая бивнями миллионолетний лед и хоботом забрасывая на лохматую разгоряченную спину подручный охлаждающий материал.
— Раскалился урод, — отметил Фарелл.
Чудовищная шахматная фигура, приготовившаяся вторгнуться в пространство слабых пешек, окутывалась плотным одеялом пара, осаждавшимся на боках и брюхе длинными, индевелыми сосульками, волочащимися по земле и отпадающих с величавостью и трагизмом рушащихся колонн древнего храма.
— Система охлаждения не в порядке, — пояснил Борис. — В более теплом климате он бы уже истаял.
— Мы не можем ждать здесь потепления, — высказался Мартин. — Но у меня есть план.
Фарелл выслушал Мартина, помолчал, ни о чем особом не раздумывая и не оценивая, лишь разглядывая надвигающуюся гору с изумленной гордостью туземца, разбудившего заклинаниями вулкан. План был слишком прост, чтобы сработать и чтобы вносить в него улучшающие коррективы, и слишком сложен, чтобы оценить шансы выжить. Это была не бестолковая позиционная война, где все действо сводилось, за вычетом стратегических изысков штабистов и последующих историков, к ненужному нападению, несвоевременному отступлению и неоправданным потерям. Масса на массу, где неожиданность интеллекта гасилась неуправляемостью инстинктов толпы, где несложные выкладки указывали на неизбежный результат для противостоящих сторон, но где знание будущего уже не могло повлиять на безумие настоящего. Прекрасная война! Декорации не имели значения — красивые ряды марширующей на стальные купола внеземных пещер штурмовых рот или красивые ряды наплывающих друг на друга боевых рейдеров.
Здесь ставился чистый эксперимент в стерильных декорациях. Сила на интеллект, мощь на хитрость, расчет на безумие. Это и было сумасшествием выпадением из тесной клетки привычных схем, уход от трезвой реальности в метафизическую случайность становления, сметающего любой продуманный шаг, но разворачивающего непреодолимый водоворот вокруг безумца. Каждый такой путь сбивал с колеи обыденности, уравнивая, а точнее — смещая качества в непересекаемые пространства, заведомо выстреливая чистый ум в эйдос смысла, возвышая и отражая в меоне снега и льда, растворяя в напряженных синтетических мышцах грубой машины, давая даже не шанс на успех, так как там нет мерила успеха, а шанс выйти и остаться вне своих границ.