Шэннон — человек совершенно другого склада. Сначала врач испытывал к нему только отвращение, но мало-помалу его отношение к Дэну изменилось, хотя безотчетно. При других обстоятельствах доктор Шэннон, наверное, пригласил бы его на ужин и познакомил бы со своими близкими и друзьями. Какая была бы сенсация: убийца-маньяк, на счету которого множество жертв, но наделенный божественной красотой, прекрасными манерами и в высшей степени уверенный в себе. Реакцию гостей на его появление предсказать нетрудно: полиция и пресса ошибаются — этот молодой человек никак не может быть Мясником. Совершенные им преступления и произведенное впечатление раздвоят их сознание: женщины дадут свои номера телефонов, а опасность, которую он представляет, подействует на них возбуждающе. Некоторые из них искренне будут убеждены в том, что, доведись заполучить его, они смогут исправить его. Мужчины примутся приглашать в свои клубы, на партию в теннис или на домашние коктейли.
Он знал, какое впечатление производит на доктора, хотя тому было невдомек. Шэннон страстно желает услышать оценку его работы как врача и, — ясно как день, — мечтает стать его другом.
Был уже полдень, и сквозь щель между шторами в комнату пробивался солнечный луч — время принятия очередной дозы препаратов. В любой момент появятся доктор Шэннон и Фаррелл. Он приготовился их встретить.
Сначала Шэннон считал, что у Фонтаны не в порядке с головой, иначе как объяснить его одержимость этим Дэном? Но постепенно доктор начал кое-что понимать, почувствовав, что в этом убийце есть нечто уникальное и непостижимое. Загадочная болезнь, не зарегистрированная ни в каких анналах и не поддающаяся никакому лечению, могла бы вызвать у него такой же безудержный восторг, какой вызывал у Фонтаны их пленник. Он понимал, что, не сообщи ему Фонтана о том, кто был их пленник, он бы до сих пор пребывал в счастливом неведении и, скорее всего, даже подружился бы с Дэном.
Но коль скоро он знал правду, закрывать на нее глаза уже не мог. Шэннон заметил, как смотрит на него Дэн. Тому явно не нравилось то, что они все видели, и в его глазах доктор читал только отвращение.
Если когда-нибудь Фонтана заподозрит Шэннона в том, что тот перешел ему дорогу, это станет для него концом. Он погубит его, разрушит и его карьеру, и его семью. Единственное, что ему для этого понадобится — это связать имя Шэннона со смертью Амброзетти, а для Фонтаны это не проблема. Доктор Шэннон не мог позволить Фонтане проводить эксперимент, какими бы целями тот ни руководствовался. Как и все в этом городе, Шэннон знал о страшных преступлениях, совершенных Мясником, и не сомневался, на что тот способен, окажись он на свободе.
Шэннон принял решение, казавшееся ему единственно правильным, — приготовить для Дэна коктейль из препаратов, который лишит его возможности соображать и в то же время выведет из строя физически. Как подействует на пленника смесь хлорпромазина, нардила и марплана, предсказать было невозможно. Сколько пройдет времени, прежде чем смесь проявит себя, он тоже сказать не мог, но доза будет такой сильной, что наверняка сделает Дэна калекой. Возможно, он даже не сможет двигаться. Кроме того, ингибиторы, которые Шэннон тоже включил в свой коктейль, смогут убить Дэна в соединении с таким обычным продуктом, как сыр. Смертельным может оказаться также стакан красного вина. Но вся прелесть этого плана заключалась в том, что Фонтана окажется обведенным вокруг пальца — никогда не догадается, что Дэн получил чрезмерную дозу препарата. Разве Шэннон не предупреждал его о возможности любого исхода, о том, что воздействие его может быть разным в зависимости от конкретного человека? Кого винить в том, что эксперимент не удался?
Для Шэннона искалечить Дэна было предпочтительней, чем убить его. Хватит с него одного Амброзетти!
План, задуманный Шэнноном, — единственный способ отомстить Фонтане за все свои унижения, а заодно и Дэну, не скрывавшему своего отвращения к доктору.
Глава 20
— Вот дерьмо! — произнесла Валери, вложив в эти слова не больше чувства, как если бы они касались пролитого стакана молока. Она смотрела на распростертое на полу и неподвижное тело отца.
— Надо же такому случиться! — она перевела взгляд на разбитую падением Фонтаны стеклянную дверь.
Майкл лихорадочно соображал, что делать. С того самого момента, как он вошел в этот дом, происходящее перестало восприниматься им как реальность. Все происходило точно во сне: он не мог предпринять никаких действий, только беспомощно наблюдать за разворачивавшейся перед его глазами трагедией. Сколько прошло времени? Пять, десять минут, а может быть, уже час?