Выбрать главу

Своими статьями, лучшие из которых собраны в книге "Нет времени", Константин Крылов быстро вдвинул себя в когорту самых боевитых, фехтовальных перьев России. На его примере хорошо видно, что задаёт уровень публицистике. Да – стиль, да – живой ритм, да – меткий, как выпад рапиры, словарь. И внимание к деталям, конечно, – культурологическим знакам и метам времени. Но главное – чтобы всё это работало на единую идею. Чтобы из фейерверка перлов вырастало не разбросанное по случайным пустякам мировидение автора. О чём бы ни писал Крылов, его интересуют национальные интересы России и перспективы русских и русского в грядущих геополитических битвах. Есть ли ныне темы важнее?

В защите своего, сокровенного, Крылов несгибаем, в обличении чуждого и враждебного красочно ядовит. Мастер-класс, например, он демонстрирует в статье о Ельцине и его времени под глыбообразным аббревиатурным названием "ЕБН". Памятливо перечислив многие фантасмагорические, "вкусные", как он пишет, подробности того и впрямь свихнувшегося времени с Чумаком и Кашпировским на экране телевизоров, с уроками Агни-Йоги и секса в школе и камланием сектантов на стадионах, Крылов хлестко резюмирует:

"О психологическом состоянии "советского пока еще народа" лучше не говорить. Человечков буквально крутило: они блукали в потьмах, как слепые, и выли, как бешеные. Немногие сохранившие остатки ума смотрели на взбесившихся с ужасом и омерзением. Это был прямой выплеск инферно – какое-то всеобщее оле-оле и гыр-гыр-гыр, помрачение последних остатков разума.

В нормальных вроде бы людей легионами вселялись бесы, которые греготали и похабноглаголали какие-то непотребные кощуны. Тогда-то и накатила последняя, самая страшная волна ельциномании.

...Я никогда не забуду чудовищные митинги на Манежной площади, бьющихся в экстазе старушек и крики – "Ельцин, Ельцин, Ельцин!!!" И бесы уссывалисъ в аду, внимая тому, как призывают слепленного ими из какашек голема. "Человеком года" в 1990-м стал Анатолий Кашпировский" (стр.180).

Как видим, Крылов за словом в карман не лезет и по-раблезиански низменной лексикой не брезгует. Это вам не академическое витийство раздувающих дряблые щеки политологов – от Никонова и Бунича до Сатарова и Ципко. У кого ещё встретишь такую, к примеру, салтыков-щедринскую словесную печать:

"События 1991-го года выдают чуть ли не за церковный брак народа российского с ельцинской блядвой и прошмандой, разлучить который теперь может только смерть (понятное дело, народа, а не прошманды – та намерена жить и веселиться, прокучивая имущество покойного супруга). Тогдашние сватьи бабы Бабарихи, сладко певшие народу в уши о прелестях и чистоте невесты, теперь ощериваются гнилыми зубами: "вы выбрали демократию, выбрали рынок, выбрали реформы – теперь не жалуйтесь, терпите и несите эту ношу смиренно, смирненько, смирнёхонько, до гроба".

В книге Крылова более сорока таких – ударных – статей. Хотя далеко не все они посвящены политическим темам. Здесь и рецензии на "нашумевшие" так или иначе книги, и отзывы о событиях культурной и общественной жизни, и теоретические трактаты ("За кулисами нации", "Кондовость", "О тоталитарной эстетике", "О советской книге" и др.) Есть и своеобразные некрологи – в память тех кумиров либеральной интеллигенции, которые не пользовались симпатиями Крылова. (Посторонний взгляд тоже имеет свое маленькое право.) Собственно, с такого некролога – "Памяти Сергея Аверинцева" – и начинается книга.

Свое "маленькое право" Крылов осуществляет в этой работе с той зоркостью, которая, видимо, бывает доступна только противостоянию. Он признается, что не знал Аверинцева лично, "видел его несколько раз в жизни, читал какие-то его книги; не любил его". Но при этом собрал с исчерпывающей полнотой все сомнительные чёрточки в облике и творениях Аверинцева, которые я, хорошо знавший прославленного академика на протяжении сорока почти лет, мог бы разве что расцветить иллюстрациями, но никак не дополнить. Здесь и самовлюбленность, и по-детски бесцеремонный эгоцентризм, и провалы сугубо "профессорского" вкуса (совсем надо плохонько слышать, чтобы возвеличивать вирши Вячеслава Иванова и Германа Гессе), и то, что Крылов называет "жестом и позой". Признаться, я, по снисходительности своей, больше ценил сильные и бесспорные стороны дарования Аверинцева. Даже не знания, вещь все же механическую, а его изощрившееся умение показать своё "хождение" за этими знаниями сквозь силки и ловушки охранников интеллектуальных сокровищ, Поэтому к его очевидным, иной раз почти шокирующим человеческим слабостям я относился снисходительнее, объясняя их трудным детством и недоданностью физического процветанья.