– Послушай, ты хотел бы стать птицей? – Он точно услыхал, угадал мои мысли, но я всё равно обиделся. Ведь вокруг такое горе и траур, а у него пустые вопросы. К тому же Иван Григорьевич... Его душа сейчас где-то рядом, конечно же, рядом, а мы её обижаем. Грешно и стыдно...
– А ты мне не ответил? – Лёня снова сдавил мне плечо и рассмеялся. И этот смех меня доконал:
– Вот что! Давай потише!
– А я всё думаю...
– Надо же, нашёлся мыслитель. Но о чём ты?
– Конечно, о птицах. Всё о них, милый мой, о них... Помнишь картину "Грачи прилетели"? Любой школьник её знает. А что? Вот и я сейчас представил. Как хорошо, наверно, иметь два дома, две родины. Сегодня – где-то в Сибири или в наших пенатах, а осень пришла – и в Египет. Поближе к солнышку, к тёплым морям.
– Две родины – многовато. Нам одной её хватит. Лишь бы сохранить её, отстоять...
– Согласен! А я всё равно им завидую, – он показал рукой на грачей. – А какая свобода! Все небо в распоряжении. Летай и царствуй. А разве не так? Ты полюбуйся! – И он вскинул ладонь над головой: – Вон она, госпожа птица. Да ты погляди!
И я поднял глаза: там, высоко над деревьями, кружил в одиночестве грач. Он показался мне очень большим, даже огромным, как коршун. Но это бывает: по весне так преломляется свет. А грач теперь опустился пониже – он что-то высматривал, а может, потерял свою стаю.
– Эх, сюда бы фотоаппарат! – опять восхитился Лёня, но я промолчал. И в этот миг ожили трубы. Музыка хлынула на всех как холодный душ. И мы враз протрезвели, вернулись к жизни. В толпе прекратили все разговоры, только кто-то заплакал... А музыка заиграла громче, и сразу же загалдели грачи, захлопали крыльями, а мне стало тревожно. Лёня тоже втянул голову в плечи и отвернулся. Я теперь не видел его глаз, да и зачем. Думаю, ему стало стыдно за свои разговоры, за свою радость, которая так и ходила в нем, распирала. Я-то понимал его – дома ждала молодая жена. И тем же вечером он к ней собрался. Я уговаривал ночевать, но он замахал руками:
– Не могу, миленький. Ритка моя заволнуется. Да и зачем ночевать. Дело своё мы сделали – человека прибрали к земле. Иван Григорьевич теперь на нас не обидится – воздали все почести. А мне надо ехать – скоро пахать огороды.
– Какие огороды в апреле? Лёнечка, ты что-то напутал.
– А тебе не понять. Ты горожанин, а мы крестьяне. Кстати, когда пожалуешь в гости? Может, в июле... А может, в августе, в сентябре... – Он подмигнул мне: – Но всё равно бражку поставлю заранее. А потом мы её после баньки! – Он покрутил головой, белозубый, счастливый. Не человек – картинка. В длинном финском плаще и в лёгком клетчатом шарфике он походил на какого-то актеёра. Да ещё в придачу синие глаза и гладкие продолговатые щёки. И во всём у него какая-то порывистость, лёгкость. Он не ходил по комнате, а прямо летал. И всё в нём тоже летало, кружилось – даже брови, ресницы, но особенно руки. Они то поднимались, то опускались – чего-то всё время доказывали. И это походило на взмахи крыльев – да, да, походило... И опять мне вспомнилась какая-то птица. Я даже решил поделиться:
– Лёня, ты мне напоминаешь... – Но договорить он не дал.
– Не сердись, миленький, я спешу. Значит, до скорого. Я полетел... – У самой двери он оглянулся, а глаза опять смеются, играют ресницы: – Давай хоть обнимемся, мало ли что.
– Лёня, мы не девицы.
– Ладненько... – И он хлопнул дверью. Но ещё долго в комнате стоял его густой, напористый голос и какой-то особый морозный запах, как будто разрезали свежий арбуз. Кстати, точно так же пахнет берёза перед тем, как выбросить на волю свои первые листочки. Подойдёшь к такому дереву и сразу замрёшь от волнения, а потом обессилеет и куда-то провалится тело, – и ты закроешь глаза. Как хорошо теперь, как легко...
Этот запах плавал по комнате ещё несколько дней, а потом истаял, как не было. Да и сам Лёня понемногу стал забываться. К тому же в то лето я так к нему и не собрался. А в самом начале августа я отправил в Москву свою дочь. И, конечно, переживал, волновался – зачем отправил, ведь время-то нынче – ох, Боже мой. Только и слышно, что кого-то убили, ограбили, а тут девочка отправилась поездом за две тысячи вёрст. Ну пусть не одна поехала, а со своим классом, но всё равно неспокойно и ночами нет сна. Наконец всё закончилось, – Женя вернулась. И когда я встретили её обновлённую, непривычную, жизнь опять засияла. И эта радость продолжалась ещё много дней. А потом и осень пришла, а за ней – и зима. И так год промелькнул, ведь время – вода. Его нельзя взять в ладони, оно прольётся сквозь пальцы и не поймаешь...