Это для меня было колоссальным переломом. В то время не было человека в мире вообще, который мог бы меня вот так вот изменить. Мне до этого представлялось, что сказать что-нибудь критическое о евреях значило проявить себя как человека неинтеллигентного. Что интеллигентный человек, культурный человек не может ничего говорить против евреев. Ну, хотя бы потому, что это такой страдающий народ, гибли от рук нацистов, что это недопустимо..."
То есть мировое лидерство Советского Союза во многом было обусловлено поддержкой или благожелательным нейтралитетом мирового еврейства. Когда они сменились почти открытым противостоянием, "пара" для нашего "паровоза" оказалось уже недостаточно. И Кожинов всеми силами, вначале даже бессознательно, стремился восстановить сообщество русских высокого интеллекта и высокой культуры. Что-то ему удавалось, но не всё, далеко не всё… Более того, внимание Кожинова к тому или иному поэту в самих "почвеннических" литературных кругах 60-х-70-х годов воспринималось как некая "чёрная метка". Но вот сам ли В.В.Кожинов был тому причиной — еще вопрос.
"Пётр (Кошель. — В.В.), — помнится, пугал я его на молодогвардейской (издательство!) лестнице, — говорят, все, на кого положил глаз Вадим Валерианович, плохо кончают: Прасолов застрелился, Рубцова задушила подушкой любовница, Соколов перестал писать и пьет, у Кузнецова — головокружение от успехов". В ответ Кошель сопел... Да что мог он противопоставить, если самый любимый поэт Вадима Кожинова — Владимир Соколов при всем дружеском расположении назвал своего опекуна — "Кровавый Валерианыч". (Александр Щуплов "Змей Горыныч русской литературы").
Не стану отрицать — некое "вампирство" там присутствовало, и сам я однажды оказался невольным (но скорее — нужным) его свидетелем. В один прекрасный день — кажется, это был сентябрь 2000 года — раздался звонок, и Вадим Валерианович вежливо, но твердо пригласил меня к себе завтра на час дня. Явившись туда в указанное время, я застал его беседующим с уже немолодой, но весьма представительной столичной красавицей, — как выяснилось, бывшей женой гениального Владимира Соколова и нынешней супругой какого-то важного генерала. Речь шла о каком-то новом издании стихов Соколова, и что-то от этой дамы там зависело. Поблескивая очками, Кожинов спокойно рассказывал своей гостье об этом самом издании, а потом предложил ей послушать одну песню на стихи Владимира Соколова. Явно убаюканная его речами, дама не стала отказываться. И певец Васин с телевизора запел знаменитый "Венец": "Вот мы с тобой и развенчаны…"
Господи Боже мой! Когда прозвучала заключительная строфа:
Видишь, за облак барашковый
Плыл и уплыл, наконец,
Твой васильковый, ромашковый
Неповторимый венец...
— с дамой случилась натуральная истерика. "Это ведь я! Я — эта русая девочка! Если бы он не пил!.. Ах, если бы он не пил!.." — в голос, по-деревенски, по-бабьи, рыдала она, немало, видно, прошедшая в своей жизни и всё в ней повидавшая, о своем неслучившемся счастье. Кожинов всё так же поблескивал очками, принёс воды, заставил гостью попить из стакана, успокоил ее и продолжил деловую беседу…
Что там и говорить, он явно любил ходить по краю: "есть наслаждение в бою и бездны мрачной на краю". В своих последних книгах, исследовав проблему холокоста, что называется, под микроскопом, Кожинов обнаружил слишком много, недопустимо много подтекстов. Например, тот, что внутри мирового еврейства существуют своего рода "сверхевреи", "хаверим", объединенные в "товарищества", которые относятся к "простым" евреям так же, как "простые" евреи должны относиться к "гоям". Или "двойную бухгалтерию", когда в число жертв холокоста дважды занесены два миллиона евреев, погибших на территории Западной Украины и Западной Белоруссии: один раз как польские, а второй — уже как советские граждане. Или полное равнодушие мирового еврейства к другим жертвам нацизма: от поляков и цыган до белорусов и русских.
"Когда речь заходит о "еврейском вопросе", надо уточнять, о каком из них идет речь. Ведь "еврейских вопросов" сразу два: вопрос о власти и вопрос о деньгах", — как-то пошутил Вадим Валерианович. Он, женатый на Елене Владимировне Ермиловой, дочери известнейшего литературного критика, еврейке по национальности и православной христианке по вероисповеданию, с которой счастливо прожил более сорока лет, был начисто лишен какого бы то ни было антисемитизма. Но антисемит, как известно, — это вовсе не тот, кто выступает против евреев. Антисемит — это тот, против кого выступают евреи.