Еще не так давно перед его глазами ночь мела обожженную землю, и стрекот цикад застилал пыльную вялую траву, и оголенное небо без туч, и ненужные теперь песни пастухов. Приросшие к красно-горячей земле, ноги дубели, устав ждать туч, способных в какой-то прекрасный день устелить равнину влагой.
Высохшие лица, поваленные столбы заборов, животные с печальными глазами. Чего ждать? Оставалась только дорога по ту сторону ограды. Тогда он скинул сандалии и пересек вброд реку — напрямик, навсегда.
Зачем воспоминанья? Лицо Северино хмурится, крупная рука неверно машет в пустоту. Мало-помалу старые картины гаснут, и проступает противостоящее, соседнее — цементная кладка для перил, подъемник в виде большой доски на канатах. Он отыскивает глазами блок, ноги сами делают первые шаги. Уйти отсюда… туда, вниз, к людям, забыть ночь и всё на свете. Он хватается за веревку, приводит в движение железный брус и спускается всё ниже и ниже вдоль позвоночника пустых этажей. Вот огромная слепая стена, дальше — самые высокие перекрытия, за ними — верхушки деревьев, потом стройные ряды столбов. И, после мягкого толчка, он чувствует рыхлую, развороченную землю… и вот идет по огромному, пустынному «холлу» к дощатой ограде.
— Как, ты еще не ушел?
Волосы дядюшки Антеро забелелись из-за колонны. Он расцвел доброй улыбкой, охватившей все его худое, длинное лицо.
— Ну да, тут еще.
Старик встал со скамейки, показал палкой в угол, где кто-то еще трудился в стуке молотка, в визге рубанка.
— Остался один Орландо, он наугольники мастерит.
Северино последовал за голосом с резким португальским выговором, подошел к месту, где негр стругал дерево, увидел мелкую щепу, черные глянцевые плечи, ярко-белые зубы.
— Ну так как?
Это не был вопрос, это было приглашение.
Приблизились: старый Антеро — прихрамывая, Северино — стараясь не споткнуться о раскиданные по земле предметы, и стали смотреть, как негр работает. Некоторое время молчали — только шуршание стружек в раме, только вой гудка где-то далеко-далёко.
— Заканчивает.
Еще минута тишины, и негр Орландо выпрямился. Сел на сваленные в гору доски, зажег сигарету и принялся говорить, словно сам с собой.
— Не жизнь — маята одна. Рождество кончилось. Новый год прошел, все праздники… А у нас что? Ничего.
Дядюшка Антеро стал набивать трубку, вытянул ноги, покачал головой.
— Чего там, друг! Я уж про эти дела и думать позабыл. Год начинается, год кончается… Да я рад хоть, что в могиле не лежу. В мои-то лета…
Пригладив поредевшие волосы, Северино долго так посмотрел на сторожа, потом перевел взгляд на плотника и вдруг спросил:
— А какой сегодня день?
Негр курил, португалец ответил удивленно:
— Четверг вроде бы, нет?
Северино не отставал:
— А число?
— Шестое.
Над дощатой оградой, над рваной листвой, которую протягивали к ним соседние деревья, звезды вдруг прояснились живее, и ночь возвысилась, стала воздушнее, мягче. Так вот оно что! Видение возникло, четкое, близкое, праздничная процессия двинулась по дороге, веселая и звонкая. Соломенные шляпы, юбки из белого полотна, посохи, обвитые цветными лентами… Одиночество погасло в воспоминании о песнях, о ряженых, и улыбка шевельнула губы Северино, когда он произнес:
— Сегодня праздник Поклонения Волхвов…
Другие двое только выслушали, не поняв. Но сейчас обретала плоть та глубокая тоска, что сосала его каждый вечер. И ему захотелось говорить:
— В моем-то краю нынешний день — праздник, да какой! Духовой оркестр играет, все поют, пляшут. Красота!
— А что ж за праздник?
Северино поднялся, на смуглом лице его был испуг. Как, они не знают? Праздничная процессия выходила поутру, шла в церковь, взглянуть на разукрашенную нишу с фигурами волхвов, а потом стучалась во все двери, во все семейные дома.
— А возвращались только под утро.
Орландо тихонько скреб кирпичи, ожидая продолжения рассказа. Но Северино умолк, задохнувшись, не находя нужных слов, чтоб описать маленькую пастушку, что плясала сейчас, как живая, у него перед глазами, вся в лентах, в одной руке корзиночка, а в другой так и рвется, так и кипит звоном бубенчиков смеющийся бубен. А сам он — весь в белом, с кастаньетами жакарандового дерева. И гитара обнимается с флейтой, и народ теснится у окон, а они вдвоем, рука об руку, дробным шагом, в цветистых извивах танца…