И ныне нас интересует не сумма премии, а то, как возникла, казалось бы, очень странная близость, общность, даже любовь Распутина к Солженицыну и какова природа сего феномена. Г.Бондаренко в упомянутом репортаже пишет об этом так: "Солженицына и Распутина, не сверстников, все же объединяет самое голодное и тяжкое для них обоих послевоенное время: для первого время Экибастузского особого лагеря, для второго - время несытого сибирского детства". Пардон, но ведь это время "объединяет" миллионы,- и что? Может, голод "объединил" Распутина и с Горбачевым, почти года два находившимся в оккупации? Они и по возрасту гораздо ближе. А тогда почему не "объединил", допустим, с Ярославом Смеляковым, голодавшим и в финском плену и в наших лагерях при всех режимах? Но важно еще вот что: я не знаю, каким было детство Распутина, но Солженицын за всю свою жизнь никогда не бедствовал, не голодал и не знал нужды. До войны, в школьную и студенческую пору, за спиной работящей матери он , в отличие от большинства сверстников, так благоденствовал, что едва ли не каждый год проводил каникулы в увлекательных туристских походах: то на лодке по Волге, то опять же на велосипедах по дорогам Крыму, то пешочком по сказочным тропам Кавказа или шляхам Украины...А сверстники все каникулы обливались потом на самых черных работах, чтобы скопить на учебу. Ну, во время войны всем приходилось туго, и вполне возможно, что в обозной роте, а потом в военном училище, где Солженицын провел почти два первых года войны, и он затягивал ремень потуже. Однако, оказавшись весной 1943 года на фронте, он, офицер, уж, конечно, не ел конину, как приходилось нам, солдатушкам, допустим, той же весной под Сухиничами, что, впрочем, тоже не было голодом. Ведь не от голодной и не от смертельно опасной жизни послал он денщика за две тысячи верст в Ростов, и тот / после войны ловкач укатил то ли в США, то ли в Израиль/ по умело состряпанным фальшивым документам привез Солженицыну прямо в уютную землянку молодую жену. Супруги гуляли по лесу, стреляли ворон, фотографировались, читали вслух "Жизнь Матвея Кожемякина", и жена переписывала собственные творения мужа, здесь же под бомбами и снарядами между атак написанные. Так продолжалось до тех пор, пока не назначили нового командира дивизиона, не терпевшего в землянках своих офицеров баб да еще с поддельными документами.
О том, как будущий живой классик и меч Божий питался в неволе, он рассказывает сам: "Большинство заключенных радо было купить в лагерном ларьке сгущенное молоко, маргарин, поганых конфет." Но он никогда ни в чем не принадлежал к большинству и не покупал поганых конфет, ибо, по его словам, "в наших каторжных Особлагерях можно было получать неограниченное число посылок /их вес 8 кг. был общепочтовым ограничением/", но если другие заключенные по бедности или отсутствию родственников все -таки не получали, то Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом ежемесячные посылки.
О питании в Марфинской спецтюрьме, В "тарашке" где Солженицын отбыл большую часть срока, его покойный собрат Лев Копелев в книге "Утоли моя печали'УМ.,1991/ писал, что за завтраком можно было получить добавку, например, пшенной каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, "именно суп", а не баланда, подчеркивал он, "густая каша" и компот или кисель, на ужин какая-нибудь запеканка. Сам Солженицын дополняет: "четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах" да еще сахар и 20-40 граммов сливочного масла ежедневно. А время-то стояло то самое, послевоенное, несытое. Имел ли всё это в своей деревне Валя Распутин? Сомнительно...Картину "солженицинского ада", как выражаются критики, никогда в жизни на нарах не спавшие, дополняет по рассказам мужа Н.Решетовская: "В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии / каторга с мертвым часом!-В.Б./. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни /их набиралось в год до 60-ти,-В.Б./ проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол, гоняет на велосипеде... До 12 часов ночи Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт." Ну, допустим, оперу Глюка "Орфей в аду". В Экибастузском лагере, надо полагать, киселей-компотов, волейбола и ночных концертов по радио не было, но и там Александр Исаевич, живя в отдельной комнате, почивая не на голых нарах, тоже отнюдь не бедствовал, о чем свидетельствует такое хотя бы письмо жене в ответ на очередную посылку: "Сухофруктов больше не надо. Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете - объедение!" Это голос, и речь, и желания не горемыки, изможденного трудом и голодом, а сытого и привередливого лакомки, имеющего отличный аппетит. Ну, жена выполнила очередную просьбу насчет сладкого, и вот он сообщает: "Посасываю потихоньку третий том "Войны и мира" и вместе с ним твою шоколадку..." И все это не мешает ему до сих пор время от времени сотрясать атмосферу вскликами: "Уж мне ли не знать вкус баланды! "И ему трепетно внимают все Бондаренки... .Они верят, поди, и тому, что их кумир до сих пор вот уже тридцать лет твердит о себе, не моргнув глазом: "Я, всю войну провоевавший командир батареи... "/"Слово пробивает себе дорогу",М.,1998,стр.215. Тираж 2 /тыс./.
Если вспомнить Достоевского, которого так часто притягивают к Солженицыну, то, что ж, он тоже был почти доволен острожными харчами: " Арестанты уверяли, что такой нет в арестантских ротах европейской России...Впрочем, хвалясь своею пищею, арестанты говорили только про один хлеб. Щи же были очень неказисты, они слегка заправлялись крупой и были жидкие, тощие. Меня ужасало в них огромное количество тараканов. Арестанты же не обращали на это никакого внимания". Словом, у одного страдальца за щекой шоколадка, а у другого во щах насекомое шоколадного цвета, только всего и разницы. А общий итог таков: у одного - отдельная комната всего лишь с тремя соседями, кроватка с матрасиком, другой вспоминал: "Это была длинная, узкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым удушливым запахом. Не понимаю, как я выжил в ней-На нарах у меня было три доски: это было всё мое место. На этих же нарах размещалось человек тридцать...Ночью наступает нестерпимый жар и духота. Арестанты мечутся на нарах всю ночь, блохи кишат мириадами.."; у одного восьмичасовой рабочий день с послеобеденным мертвым часом, у другого каторжный от темна до темна; у одного - 60 выходных в году, у другого три: Пасха, Рождество да день тезоименитства государя; один после обеда из трех блюд валяется на травке, или играет в волейбол, другой весь срок каторги ходит в кандалах; один наслаждается музыкой, чтением классики и сам сочинительствует, другой писал потом: "В каторге я читал очень мало, решительно не было книг. А сколько мук я терпел оттого, что не мог в каторге писать..."А сколько мы потеряли из-за этого!
При столь различных условиях жизни, естественно, и облик двух каторжан был весьма несхож. Когда Солженицын находился на Краснопресненской пересылке, В.Н.Туркина, родственница Решетовской, писала ей из Москвы в Ростов, для конспирации превратив молодого арестанта в молодую девушку: "Шурочку видела. Она возвращалась со своими подругами с разгрузки дров на Москве-реке. Выглядит замечательно. Загорелая, бодрая, веселая. Смеется, рот до ушей, зубы так и сверкают. Настроение у нее хорошее." Это начало срока. Ну, а как Шурочка выглядела в Марфинской в "Шарашке", валяясь на травке или сражаясь в волейбол, мы можем представить сами. Но летом 1950 года Шурочку везут в Экибастуз. Решетовская пишет: "Он чувствует себя легко и привычно, выглядит хорошо, полон сил и очень доволен последними тремя годами своей жизни". Еще бы! Сколько маслица сливочного истребил, сколько опер наизусть выучил. И вот Шурочка на новом месте: "И не болеет, и выглядит ничего. Заверяет, что отнюдь не находится в унынии. Дух его бодр." Еще позже: "Лицо у Сани худое, но свежее и с румянцем." Столь отрадная картина вполне понятна: для человека вполне благополучно, без единой царапины, миновала страшная война; весь срок заключения находясь в несравнимых условиях, он оставался совершенно здоровым и только в самом конце, в январе 1952 года заболел, но легко перенес успешную операцию, вскоре после которой пишет, что "выглядит хорошо, чувствует себя крепко"...А вот портрет Достоевского, оставленный П.К. Мартьяновым, знавшим писателя на каторге: "Его бледно испитое, землистое лицо, испещренное темно-красными пятнами, никогда не оживлялось улыбкой, а рот открывался только для отрывыстых и коротких ответов по делу. Шапку он нахлобучивал на лоб до самых бровей, взгляд имел угрюмый, сосредоточенный, неприятный, голову склонял наперед и глаза опускал в землю." Ни тебе рта до ушей, ни сверкающих зубов, ни тебе румянца...Таковы портреты ушлого каторжанина сталинской эпохи и честного каторжанина царских времен. Остается добавить, что к эпилепсии Достоевский подхватил на каторге еще ревматизм, после каторги да солдатчины прожил только двадцать лет с небольшим и умер в шестьдесят лет. И опять же никакой Пушкинской или Демидовской премии. А Солженицын вот уже пятьдесят пять лет свободно сотрясает мир воплем "Мне ли не знать вкус баланды!" и на всех парах мчится к своему 85-летию... Вероятно, просто не зная многого из этого и уверив себя, что Солженицын великий страдалец, каких свет не видовал, Г.Бондаренко делает такой вывод из своей неосведомленности: "Голод лагеря и сибирской глубинки до предела обострили чувства и чуткость Солженицына и Распутина к каждой несправедливости. И не сломали их, не превратили в человеконенавистников." Чуткость Солженицына...О, это нечто!.. Батюшка Григорий Владимирович, да почитай же на досуге, хотя бы то, что пишет ваш любимец о Достоевском и Омском остроге. Отбыв по сравнению с ним не каторжный, а санаторный срок, волейболист злобно издевается, бесстыдно глумится над истинным страдальцем и его собратьями по несчастью. И ведь как всегда лжет напролом.