У Жоры часто застучало сердце. Захотелось побежать туда, на этот далекий, но долгожданный гул.
Вечером, прежде чем пригнать стадо, Жора прибежал на ферму, чтобы узнать, не ушел ли немец.
— Не ушел. А вещички, говорят, уже сложил.
— Я надумал всех свиней в лес загнать и сбежать, — сказал Жора.
— Кабы беды не было, — заволновались женщины. — Перестреляет он нас.
— И вы все бегите.
— А куда бежать-то?
— В город. Там не скоро найдут.
— Давай до завтра подождем.
— А вдруг они сегодня всех свиней заберут и порежут?
Всю ночь на большаке гудели машины. Всю ночь не спал Жора, караулил, не приедут ли немцы за свиньями, а утром, раньше обычного спешно погнал стадо к лесу.
Вернулся он на ферму к вечеру. Немцев уже не было.
Суровая, мужественная песня плыла над притихшими улицами.
Жорик бросился навстречу солдатам:
— Свои! — и залился слезами.
— Откуда ты, малец?
— Воронежский я… Нас сюда с мамкой и Женькой немцы пригнали. Мамка от тифа умерла, а Женька пропал. Один я остался. Вы меня не бросайте. Я с вами воевать буду. Я все умею.
— Ну, ну, — остановил его солдат. — Сначала поешь, вояка. Вон сколько хрюшек пригнал, еще не воевал, а дело какое сделал.
Первый раз за все свои скитания Жора вкусно поел из солдатского котелка.
Утром его вызвал комбат Смирницкий.
— Значит, воевать хочешь? Славка! — крикнул он кому-то. Вбежал совсем еще молоденький солдат.
— Вот, принимай пополнение. Одень, обуй, следи, чтобы кормили. Кто спросит, говори, что Смирницкого брат. Наши родители, мол, умерли, некуда парню податься.
— Как зовут тебя, мальчик?
— Жорик.
— Егор, значит, по-нашему. Всем говори, что ты Егор Васильевич Смирницкий из Тамбова. Понял?
— Понял.
— Не понял, а так точно, понял, — строго отчеканил комбат и рассмеялся, прижав мальчика к себе. — Везет мне на вас, чертенята. Славку пригрел, теперь тебя. Батя башку снимет.
На отдыхе батальон капитана Смирницкого находился меньше недели, а Егорка за это время успел познакомиться чуть ли не со всеми солдатами и офицерами. А самое главное, ему сшили по росту военную форму, добыли пилотку с красной звездочкой, только кирзовые сапоги были великоваты.
И стал Егорка солдатом. Правда, на поверке еще не называли его фамилии, но в строй он становился и считал себя взаправдашним воином.
А вскоре в штабе батальона произошел такой разговор:
— Мальца надо отправить в тыл, — говорил начальник штаба.
— Жалко, — возражал капитан Смирницкий. — Никого у него нет, да и к батальону привык. Ну, отправим в тыл. Куда? К кому?
— Там пристроят, не беспокойся.
— Так-то оно так; но ты видишь, как он старается.
— Ты Виталий Васильевич, неисправим. Он ребенок, ему учиться надо, а мы его — под пули. Ты понимаешь это?
— Все понимаю. Но, знаешь, прикипел. Как к родному. Запиши его как моего брата Смирницким Егором Васильевичем, и будь что будет.
— Смотри, Виталий, чужой жизнью играешь.
Опекать Егорку взялся Славка. Он его учил стрелять, бросать гранату.
Исходную позицию перед боем батальон занимал ночью. Егорка не отставал от Славы, бежал за ним, пригнувшись, с автоматом на шее. Оружие тянуло вниз, и Егорка держал его почти на руках. Вскочили в траншею. Об опасности не думалось. В голове только одно: не отстать и не растерять гранаты, засунутые под широкий офицерский ремень с портупеей.
Траншея извивалась вдоль широкого поля, где когда-то росли пшеница да овес. Справа, совсем рядом, по-хозяйски расположился пожилой солдат дядя Семен со своим противотанковым ружьем и боеприпасами, слева — Митрий, тот, что накормил Егорку в первую ночь.
Разговаривали шепотом. Славка показал, как надо разложить гранаты и где укрыться, если начнется артиллерийский обстрел.
— Ординарца к комбату!
— Славка, к Смирницкому! — не поворачиваясь, передал Митрий.
От комбата Славка вернулся быстро.
— Ты, Егор, смотри, из траншеи не высовывайся, — строго сказал он. — Комбат сказал: если полезешь, куда тебя не просят, тут же спишет и в тыл отправит, и что я за тебя головой отвечаю. Значит, будешь делать то, что я прикажу.
— Слушаюсь!
— Так-то вот.
На рассвете за дальним леском загрохотали пушки. Над головами зашелестели снаряды, а затем то впереди, то далеко сзади поднялись вихри пыли.
— Началось, — проговорил дядя Семен, прилаживая длинный ствол ПТР между двух камней.