Но нет, папаша Кыйвсаар стреляный воробей, он лучше, пропустив бутылочку-другую, потискает обвисшие груди Ингрид, чем позволит соблазниться красоткой Стромберга. Мешать бизнес с постелью дело последнее. И — особенно в этом случае — неблагодарное, и опасное.»
— Ты что же, теперь гражданка Швеции? — он подливает ей и себе марочного Калифорнийского (знай наших, для нас французские изыски — день вчерашний), ставит бутылку в ведерко со льдом так, чтобы она могла видеть этикетку. Усмехнувшись, Сальме вспоминает, сколько «гражданств» она сменила за последние годы.
— Эти виноградники, — она указывает кокетливо пальчиком на этикетку, в десяти милях от моего дома.
— Американка? — министр ласкает её взглядом. Сальме смеется. Пусть его воспринимает этот смех как «да» или как «нет». Как ему больше хочется. То и дело взглядывая на папашу, гимназистка ловко намазывает на устрицу черную икру, отправляет диковинное блюдо в очаровательный ротик, запивает смачно игристым. Кыйвсаар пытается приготовить себе то же самое, однако, ничего не получается — икра сползает с моллюска. Он не заметил, что Сальме предварительно делает довольно глубокий надрез. Ладно, икра отдельно, устрицы отдельно — так тоже пойдет.
— Как поживает дядя?
— Отлично! Однако, дела его окончательно достали. В сутки работает по 18 часов. Я ему говорю, что всех денег в мире все равно не заработаешь. А он твердит свою излюбленную поговорку: «Именно самозабвенный труд отличает среднестатистического миллионера от среднестатистического нищего».
Сальме смотрит на Кыйвсаара, думает — какого «дядю» он имеет в виду? Уж, конечно, не Дракона, они же не знакомы. Скорее всего, Ёне Стромберга, да, его. В любом случае ответ подходит. «Глядя на наших новоявленных богачей, я бы от этой поговорки воздержался, — замечает про себя Кыйвсаар. — Ловкачи — да, мошенники — да, воры и казнокрады — да. Труженики — ну уж это дудки. Такая вот у нас среднестатистическая. Увы и ах».
— В первой половине дня ваш партнер Вольфганг встречался с моим помощником Эдгаром, — сообщил министр. — Он передал все данные на три легковых автомобиля — «ауди», «бентли» и «феррари», и два трейлера «мерседес».
«Вот мерзавец! — кровь прихлынула к щекам Сальме. — Значит, это правда. Что ж, он не получит своих трейлеров. Не получит!» Она улыбалась спокойно, почти радостно. Если бы только Кыйвсаар мог прочитать в её душе, если бы. Он понял бы, что такое улыбка, несущая смерть. Но он подумал совсем другое: «Эээ, да мы ещё краснеть не разучились. Выходит, это не просто партнер. Выходит, к тому же ещё и возлюбленный. Молодость!» И хотя молодой человек ему вовсе не понравился, он сказал:
— Обстоятельный этот ваш Вольфганг, дотошный. Хоть я и видел его мельком.
— А если… — начала было говорить Сальме, но Кыйвсаар живо её перебил:
— Никаких «если». Всем, кому следует, уже дана команда. Пять машин будут оформлены, как тому и следует быть — в соответствии с бумагами, представленными Вольфгангом (одобрительный взгляд в её сторону) — как дипломатический груз ООН. Моя скромная задача заключается лишь в том, чтобы не было обычных бюрократических проволочек и случайных сверхбдительных идиотов.
«За все уплачено, папаша, — вздохнула Сальме. — И умным, и дуракам. Твое благословение есть та окончательная гарантия, та финальная охранная грамота, которая добавляет спокойствия каждому игроку». На дне большущего конического бокала плещется коньяк. Кыйвсаар вдыхает запах, зажмурив глаза.
— Микроклимат божественный, — шепчет он. Пробует жидкость на язык, делает глоточек, другой. — Медики рекомендуют даже инфарктникам.
— Надеюсь, вам инфаркт не грозит, — посмеивается Сальме, смакуя свой любимый ликер гран-марнье. Настроение у обоих благостное, умиротворенное. Она достает из вечерней сумочки плоский красный футляр. Раскрывает, протягивает ему. На черной подушечке золотая булавка для галстука. В центре её искрится гранями бриллиант.
— У вас ведь две недели назад был день рождения, да? — говорит Сальме и кладет коробочку на стол перед ним.
— Да, — отвечает он, пытаясь вложить в ответ интонацию и недоумения и признательности за память.
— Ёне и я просим принять этот пустячок в знак дружбы.
Министр осторожно берет коробочку в руки, разглядывает булавку. «Этот «пустячок» потянет на пятнадцать карат, никак не меньше. Взять — взятка в особо крупных размерах. Не взять — обида такого влиятельного, искреннего друга, Ёне Стромберга. Взятка. Взятка за что? За оформление пяти автомобилей транзитом в Швецию? И что в них может быть такого особенного? Не уран же. И не атомные бомбы. Баловство какое-нибудь, побрякушки или спирт, сигареты. Швед — коммерсант достойный, солидный. Конечно, дипломатические коносаменты хороший компьюторщик за полчаса на классной технике изобразит. Но вряд ли стоит быть мелочным в общении со старшими братьями по региону… А камень чудо как хорош!»