Бывает, что в разлуке человек ближе, чем вернувшись после этой долгой разлуки, потому что в памяти мы его храним, как под нафталином, без малейшего изменения, а в живой жизни он возвращается пропахший ее новыми ветрами, с новыми мыслями, в новых морщинах, и ко всему этому надо заново приноравливаться. Однако в этом бегучем потоке времени есть и бесконечно новый, всегда возрождающийся интерес к человеческому существу. Плотная суконная гимнастерка не военного, а гражданского покроя обтягивала сейчас плечи Константина Матвеевича. Он не начинал еще полнеть, хотя и был старше Павла более чем на десять лет. На первый взгляд лицо его изменилось очень сильно; может быть, столкнувшись на улице, Павел и не узнал бы его, но надо было всего несколько минут, чтобы привыкнуть к изменениям и сквозь них разглядеть знакомые, привычные черты. Над бровями у него стали резче тонкие дуговые морщинки — как бы добавочные брови, — и от этого лицу особенно удавалось теперь выражение иронии и скептического недоумения.
— Почему не писал? Куда пропал? Ведь пятнадцать лет! — немного придыхая, растерянно, обидчиво теребил его Павел.
— Почему да почему, — снисходительно, как всегда, протянул, Следнев. — Жизнь — колесо. Спицы не успеваешь считать. Мало чего было: плохого, хорошего… Видишь, здоров… Ну и все, хватит об этом. А ты, Павлуша?
— Я живу.
Тот посмотрел на него искоса, с бесцеремонностью старого друга:
— А сдается мне, худовато живешь, лейтенант!
Павел чуть приметно дрогнул.
Следнев зорко поймал это движение.
— Что ты?
Павел смешался:
— Ничего. Просто ты назвал меня так — лейтенант…
— Ну и что? Вспомнил что-нибудь?
Тот низко и молча опустил голову. Потом поднял ее и прямо поглядел в следневские, с прищуркой, глаза:
— Никогда не забываю. Но это не о том, что ты думаешь. — Голос его звучал тихо и отчаянно в то же самое время. Должно быть, слишком многое стояло за неясными для постороннего словами.
Следнев неслышно свистнул. Резкий телефонный звонок разбил паузу.
— Ты посиди. Я должен спуститься к дежурному редактору. Я недолго.
— Небось не убегу, — задумчиво пообещал Следнев и, когда Павел ушел, уже по-иному, испытующе, оглядел узкую комнату с незавешенным окном. Сейчас он заметил, что вокруг царил странный порядок — порядок почти омертвения: графиты карандашей были очинены так остро, что становилось ясно — ими не писали; на мраморном приборе — ни пятнышка от чернил; блестящее стекло стола лежало холодным ледяным полем, не замутненное ни дыханием, ни отпечатками пальцев. Нигде, как в самых диких Кара-Кумах, ни следа человека. Пришел и ушел. Даже на стулья, казалось, месяцами никто не присаживался.
— Странно. Очень странно, — повторил Следнев.
— Ты мало бываешь тут, что ли? — спросил он вернувшегося Павла.
Тот рассеянно удивился:
— Мало? Нет, почему мало? Все рабочее время.
— А сейчас твое рабочее время кончилось?
— Сейчас — да.
Павел держал в руках свежий номер, тот самый, который был еще пока в считанных экземплярах; но его уже переносили на матрицы, и к утру, развозя на самолетах по всей стране, должны были размножить для миллионов читателей. И для города Сердоболя тоже.
— Так, значит, уходим? — Следнев заторопился и, взглянув на часы, по своей обычной привычке присвистнул: — Мать честная! В этакое время в дом вваливаться!.. А бутылочку нигде по пути не прихватим?
Павел потянулся было к своему пальто на крючке и вдруг обернулся.
— Знаешь что? — сказал он. — Не пойдем отсюда.
Следнев смотрел на него во все глаза.
— Да, конечно, — спохватился он, — неловко так поздно хозяйку поднимать. Ты ведь уже после меня женился? И детишки есть? А нам здесь даже лучше — разговоров своих до утра хватит. Вот только стопку ради встречи…
— Это я попробую сейчас в буфете, если захвачу.
Павел оживился, повеселел и торопливо вышел из комнаты.
Следнев, снова удивляясь, поглядел ему вслед.
Потом, когда они уже разлили по стаканам какое-то желтое, очень светлое и прозрачное вино («Ах, черт, а я больше на спирте специализируюсь, — пробормотал Следнев, неодобрительно рассматривая на свет стаканы, ради первой встречи налитые дополна. — Объект от объекта километров триста по сибирскому морозу, так уж тут не до нежностей: пельмени в котел, флягу на стол»), хозяйственные заботы сняли неловкость первых минут. Они разложили бутерброды на чистые листы бумаги, выпили и закусили. Следневские светлые глаза подобрели, хохолок на макушке поднялся с прежним задором; ощупывая Павла взглядом, он мысленно скидывал с него и лишний жирок и вялость движений, пришедшую с годами. Павел тоже оживал и молодел под этим взглядом. Есть закон, по которому друзья молодых лет, как и ровесники, не стареют: время пугает их только в первую минуту встречи, потом проступают прежние черты: блеск глаз, который хранится уже только в памяти, и крепнущий голос, никогда не умолкавший в ушах другого. Глядя на Следнева, который покойно сидел сейчас в кресле возле стола, положив на него ради удобства локти, Павел все равно видел его в захлестнутой вокруг колен шинели.