Звон стекла.
Почему так холодно?
Наталья вспотела – струйки текли по бокам, по спине. Удары сердца отдавали в горло. Но страшно не было. Совсем не страшно.
– Наталья Романовна! Вы целы?
Он жив.
Не открывая глаза, Наталья кивнула. Пожалуй, он не увидел этого в темноте.
– Того, дружище…
Пес заскулил.
– Вот же проклятые. Черт!
В соседней комнате свет. Лампа. Наталья встала с постели и вышла, ступая босыми ногами по холодным половицам.
– Тсс… Тихо, брат. Сейчас мы тебя перевяжем.
Огромный пес лежал на боку в черной луже. Священник рвал простыню. Он всхлипнул – а может быть, показалось.
– Помоги, Наташа. Я подержу, а ты тут разорви, чтобы широко получилось. Руки дрожат – не справлюсь.
Наталья послушалась – без мыслей, по инерции.
Пес поднял голову и заскулил.
– Это в него стреляли?
– А? Нет. Нож. Его порезали, а стрелял я. Так, страха ради. Я и стрелять толком-то не умею. Вот и сейчас промазал.
Отдав тряпку, Наталья отступила.
Да, стрелял он. Из-за пояса священника выглядывала рукоять оружия. Наталья перевела глаза в угол комнаты. На полу кто-то лежал.
– Там человек.
– Мы не сможем ему помочь, – извиняясь, сказал отец Василий и наклонился к собаке. – Потерпи, Того. За сыщиком приходили. В окно забрались, дверь в комнату притворили, да засова-то нет... Ну, если бы до Николаева добрались, то бы и нам, глядишь, перепало. А туда лучше не смотри.
Но Наталья смотрела. Подошла ближе. Священник не обманул: судя по вырванному куску горла, помочь человеку уже ничто не могло.
– Того, – прочитал мысли отец Василий. – Кто бы мог подумать. Настоящий охотник – а как притворялся. Хозяин гордиться будет… Мы еще с тобой на охоту пойдем… Тихо, хороший. Еще немного.
Наталья взяла со стола лампу и уже с ней вглядывалась, нахмурив лоб, в лицо убитого.
– Я точно его видела.
Стриженый, до того худой и маленький, что сошел бы за юношу. Рубаха теперь стала черной – но до того она наверняка была синей.
– Кто он?
– Не знаю, – ответила Наталья и прикусила язык.
Без сомнения, именно он приходил к капитану. Но сказать об этом значило сообщить и обо всем остальном.
XIII. Бурлящие потоки
25 августа 1915 года
Вторник
Пес тоже слышал, как на крыльце скрипнули половицы: шевельнул лохматым ухом и глубоко вздохнул, приподнимая в дыхании распоротый бок. Густая жесткая шерсть, которую продолжали успокоительно перебирать пальцы, по-прежнему разила псиной. А еще – кровью и чужаками. Так всегда пахла случайная смерть.
Но отчего-то отцу Василию было крайне важно, чтобы Того выжил, словно от пса зависело нечто гораздо более значимое, такое, чего и не осознать. Да только, как бы он ни потакал суеверным мыслям и ощущениям, а помочь особо не мог.
Дверь толкнули – та не поддалась. Ночью отец Василий запер ее на щеколду.
– Батюшка! Беда! – крикнули, тарабаня.
Которое утро подряд начиналось с этого возгласа. Что же там на сей раз – очередное убийство или новый поджог?
– Батюшка! Тонем!
Наталью Романовну разбудили крики. Она неловко спустилась с печи и, сняв оставленную на спинке стула шаль, закуталась в нее, будто мерзла. Бледная, круги под глазами – спалось ей неважно.
– Он все еще там? – охрипший голос звучал капризно.
– Куда ж ему деваться? Дождемся Николаева, а пока не станем его трогать.
– Отчего он до сих пор не вернулся?
Отец Василий пожал плечами. Помощники тех, кто навестил ночью дом, вполне могли добраться до сыщика где-нибудь в другом месте, но вслух он этого говорить не стал.
Зов из-за двери удалялся, и вскоре стих.
– Вы не вспомнили, где видели нашего гостя?
Наталья Романовна села. Приподняла пустую чашку, заглянула в нее, словно рассчитывала что-то там обнаружить.
– Нет.
Зато отец Василий в этом не сомневался, потому и провел остаток ночи в фотографических работах. Стриженый точно был одним из каторжников, о которых говорил Лещук, а Наталья Романовна, очевидно, встречала его на приисках. Бог ей судья в том, отчего она отказалась о нем рассказать – имелись, как видно, на то причины.
Впрочем, так даже лучше.