— Уходи отсюда!
Я пошел за убывающим светом дорожки и пришел к месту, где белые куры били крыльями и шумно ворковали в больших бамбуковых клетках. Все здесь сильно пропахло курами, и я смотрел, как они снуют туда-сюда, машут крыльями, бьются друг о друга, неспособные вылететь из клетки. Вскоре мне показалось, что вся рыночная жизнь проходит в большой черной клетке. Дальше, уже ближе к ночи, я увидел, как трое мужчин в темных очках толкают шаткий столик с товарами, за которым стояла женщина. Они разбросали все ее товары, и она терпеливо их собирала. Она вытирала их от грязи и снова раскладывала на столике. Мужчины опять перевернули столик. Женщина подняла крик о помощи, о своей невиновности, но рыночная жизнь шла своим чередом, и ни один голос, если только он не был громче всех вместе взятых голосов рынка, не мог заставить к себе прислушаться. Женщина перестала кричать. Она снова установила столик и выставила товары. Мужчины молча дождались, когда она закончит, и опять все перевернули. Я подошел ближе. Один из мужчин сказал:
— Ты не будешь торговать на этом месте, если ты не принадлежишь к нашей партии.
— Но где я найду другое место?
— Хороший вопрос, — сказал один из мужчин.
— Уходи. Иди. Нам не нужны такие, как ты.
— Ты не наша. Все остальные в этой части рынка — наши люди.
— Если вы так обращаетесь с людьми, то почему я должна хотеть стать одним из вас? — спросила женщина.
— Хороший вопрос.
— Правда.
— Так что иди.
— Уходи.
— Ты не нужна нам здесь.
— Но что я сделала? Я же плачу налог. Я плачу за это место, и никто никогда не жаловался на меня…
Двое мужчин подняли ее столик и понесли, загородив дорогу. Женщина, крича, как раненый зверь, кинулась на мужчин, вцепилась им в волосы, расцарапывая лица, срывая с них очки. Один из мужчин крикнул, что он ничего не видит. Двое других схватили женщину и швырнули на землю. Третий ударил ее ногой, но женщина не издала ни звука. По дороге было не пройти, собралась большая толпа. Воздух заполнили возмущенные голоса. Женщина встала, побежала к столику и через секунду вернулась с мачете, которое она держала обеими руками с неуклюжей и устрашающей решительностью. Издав клич убийства, она кинулась на мужчин, разбежавшихся в разные стороны. Мужчина с сорванными очками кричал, что его ослепили, и разражался бранью, а женщина бежала за ним и уже высоко занесла мачете над его шеей, испустив сдавленный хрип, но толпа скрутила ее, и на мгновение я увидел мачете, высоко поднятое над затененными лицами. Женщины стали очищать свои столики. Одна из них сказала:
— Независимость принесла нам одни беды.
Луна ушла от меня и стало темно, и я на короткое время ощутил себя в мире духов, с их непрестанно тараторящими голосами. Вокруг меня была неразбериха, и старик с пепельной бородой говорил женщине:
— Упаковывай вещи и уходи этой ночью. Ты чуть не убила человека. Тебе повезло, что мы остановили тебя. Иди домой к мужу и детям. Эти люди еще придут. Не приходи на рынок какое-то время. Ты — храбрая и глупая женщина.
Женщина ничего не ответила. С каменным лицом, выражавшим суровую красоту, она собрала в корзину товары. Она перестала вытирать нос и глаза своей повязкой. Вокруг столпились женщины с советами. Она была вся в грязи. Сложно было разобрать, где у нее грязь, а где волосы. Закончив упаковывать товары, она подняла корзину на голову и гордой походкой зашагала в толпу. Старик исчез. Луна полностью оставила меня, и я увидел лицо женщины при свете ламп. И когда ночь прекратила вертеться туда-сюда, в этой женщине я увидел Маму. Я пошел за ней, схватил ее за ногу, но она оттолкнула меня, упорная в своем неповиновении. Я схватил ее за повязку и закричал:
— Мама!
Она взглянула вниз, быстро поставила корзину на землю и надолго заключила меня в объятия. Затем она отпустила меня, и я заметил, что в ее обезумевших глазах проступила влага:
— Что ты здесь делаешь?
— Я ищу тебя.
— Иди домой! — скомандовала она.
Я прокладывал себе путь через толпу и слышал за собой ее всхлипывания. Она шла за мной, пока мы не вышли с рынка. А когда мы шли, я увидел старика за другим столиком, с плавающей луной в глазах, которые смотрели на меня с легкой улыбкой. Подойдя к главной дороге, Мама опустила корзину, взяла меня на руки, привязала к спине своей повязкой и снова водрузила корзину на голову.
— Ты растешь, — сказала она. — Не все растет на этом месте, но по крайней мере ты, сын мой, растешь здесь.
По обеим сторонам дороги горели лампы. Отовсюду раздавались голоса. Везде были голоса и движение. Я нес в себе свои тайны.
Глава 11
Когда мы пришли домой, было очень темно, и Папа уже пришел с работы. Он сидел на своем стуле, курил сигарету и тяжело думал. Он не посмотрел на нас, когда мы вошли. Я был очень уставший, не говоря уже о Маме, и, поставив на шкаф свою корзину, она подошла к Папе и спросила, как у него прошел день. Папа ничего не ответил. Он курил в тишине. После того как Мама три раза повторила свой вопрос, и с каждым разом голос ее становился все нежнее, она выпрямилась и направилась к двери, с грязью на одной стороне лица, похожей на тайные знаки принадлежности, когда Папа вдруг взорвался и ударил кулаком по столу.
— Где ты была? — грозно спросил он.
Мама похолодела.
— И почему ты так поздно?
— Я была на рынке.
— И что ты там делала?
— Торговала.
— Какой рынок? Какая торговля? Вот так вот, женщины, вы начинаете себя вести, когда попадаете в газеты. Я уже не знаю сколько сижу здесь, голодный, и в доме совсем нет еды. Мужчина гнет на тебя спину, а ты не можешь приготовить ему пищу, когда он приходит домой! Вот почему люди постоянно советуют мне запретить тебе торговать на рынке. Вы, женщины, начинаете маленькую торговлю, связываетесь с дурной женской компанией, берете в голову разные идеи, забываете о семье и оставляете меня здесь без еды с одними сигаретами! Сигаретами сыт не будешь! — Папа кричал очень сердитым голосом и размахивал руками.
— Извини, мой муж, дай мне пройти, и я…
— Ты извиняешься? Но извинениями сыт не будешь! Знаешь ли ты, какой ужасный день у меня был, хуже, чем у осла или гуся. Иди и потаскай мешки с цементом целый день, чтобы узнать, какая мне выпала скотская жизнь.
Папа продолжал кричать. Он пугал нас. Казалось, своей яростью он вдвое уменьшал комнату. Он не слушал ничего и ничего не замечал и все говорил и говорил о своей гнусной работе. Он рассказывал, как идиоты приказывали ему нести мешки, как громилы издевались над людьми, и что он был героем, и хочет бросить все и изменить свою жизнь.
— А что со мной? — спросила Мама.
— А что с тобой?
— Ты думаешь, мне не хочется все бросить, а?
— Давай! Бросай! — прокричал Папа. — Давай, давай, бросай все, и пускай твой сын голодает и побирается, как нищий иди сирота!
— Можно я пойду и приготовлю еды? — спокойно спросила Мама.
— Я больше не голоден. Иди и приготовь еду для себя.
Мама пошла в сторону кухни, но Папа кинулся на нее, схватил за шею и прижал лицом к матрасу. Мама не протестовала и не боролась с ним, Папа сел на нее верхом так, что я мог видеть ее прижатое лицо, а затем встал и пошел обратно к своему стулу.
— Оставь Маму в покое, — сказал я.
— Замолчи! А где это был ты, интересно? — спросил он, уставясь на меня.
Я не ответил. И выбежал из комнаты. Вскоре пришла Мама и мы пошли на двор. Мы приготовили эба и разогрели тушенку.
— Все мужчины — дураки, — вот и все, что сказала Мама, уставясь в огонь, когда мы сидели на кухне.