— Запомни, Майя… — вдруг захрипел папа. Я оглянулась и увидела, что высоко в небе уже розовело небо, утро медленно вступало в свои права, разгоняя темноту. — Плевать на честь и на совесть. Плевать на то, что подумают другие. Главное — близкие. Защити тех, кто тебе дорог любой ценой, слышишь?
— Папа, ты чего такое городишь опять? — натянуто улыбнулась я и приостановилась, чтобы отпустить мамину руку и помочь папе идти вперед.
— Тише, вороненок… — отец улыбнулся и приостановился. — Я устал, извини.
— Я тоже устала, пап, н-но ведь… — взмолилась я, оглядываясь на свет факелов где-то внизу. — Мне было так страшно без тебя, пап… И все это… Я т-тоже устала!
— Тише, тише… Я знаю, — успокаивающе прошептал папа и сел на землю, прислонившись спиной к скале. — Ты у меня настоящая умничка.
В глаза мне ударил первый яркий луч утреннего солнца. И клянусь, никогда я еще так сильно не проклинала наступающее утро!
Я увидела лицо отца, покрытое запекшейся кровью и грязью. Даже в такой ситуации этот неисправимый идиот находил в себе силы улыбаться мне.
— Вон они! — послышался голос сверху, с вершины склона.
— Форр фан да! — выругался Хьялдур. — Майя, тащи мать с отцом сюда, здесь…
— Да!
Я помогла папе встать, а мама дала ему опереться на свое плечо, и мы медленно пошли к небольшой пещере, которую нашел друид. Впрочем, пещерой это было сложно назвать — так, небольшой карман.
Сделав эти трудные несколько шагов, папа снова рухнул на землю, уже внутри нашего убежища.
— Майя, — хриплым, сухим голосом произнес Хьялдур. — Ты можешь уйти со мной. Они не тронут мою ученицу. Уйдем в Скаген и…
— Нет! — слезы снова брызнули из моих глаз, и я кинулась на шею своему отцу. — Я не брошу папу! И м-маму!
— Я не могу остаться с тобой здесь, ты понимаешь?! — закричал Хьялдур. В его голосе были слышны дрожь и страх.
— Иди! С-спасибо за все, друид! — я прикусила губу и выдавила из себя кривую, натянутую улыбку.
Хьялдур кивнул на прощание.
В последний миг я увидела, как по его заросшим жесткими волосами щекам бегут слезы.
И мы остались втроем.
Наша семья — я, мама и папа. Снова вместе, как в старые добрые времена. Не хватает, правда, теплого очага, но папа с его безумной температурой сейчас вполне сойдет за такой, как ни посмотри.
— Главное, Майя… — прохрипел он. Снаружи послышались голоса людей. — Будь верной себе.
— Папа…
Закрывая собой солнце, к нам кинулся мужчина, держащий в руке каменный топор.
Я зажмурилась от страха. Все тело бросило в дрожь. Мама вскрикнула.
— РА-ЗЕ-РИ! — раздался знакомый мне вопль, и лишь тогда я смогла побороть страх и с благоговением открыть глаза.
Отец бросился на него из последних сил и резким ударом об стену буквально размозжил череп нападавшего об холодный камень.
Затем папа схватил его топор и крепко сжимая его в левой руке закричал, и крик его был подобен грому черного медведя, извергающего молнии в ночных тучах.
Берсерк бросился на врагов, в последний раз защищая свое единственное дитя. Обрубок правой руки кровоточил, а со спины мне в последний раз смеялся загадочный улыбающийся череп.
Через несколько секунд все было кончено.
Ну, вот и все.
Глава 18: Чудовища
— Довольно! — громкий, злорадствующий крик Офы будто бы на момент остановил время.
Мне все еще было страшно открыть глаза. Страшно было увидеть бездыханное тело отца. Страшно было смотреть на рыдающую и трясущуюся в страхе мать. Страшно было осознавать то, что во всем это виновата я и только я. Люди не умеют принимать добро, всегда ищут во всем подвох, и готовы даже придумать причину наказать человека, который просто хотел им помочь. Такой урок я усвоила сегодня.
— Хватит, — судя по голосу, Офа улыбалась. — Мать, загулявшая с убийцей из дальних земель, и ее маленькое отродье не заслуживают легкой смерти.
Черт.
— Оставьте их гнить в этой пещере! А если попытаются вылезти на свет — убейте! — закричала старуха.
Десятки голосов вторили ей одобрительными смешками и выкриками в нашу сторону.
Ублюдки.
— И помни, Майя, — ее голос был совсем близко. Видимо, она стояла прямо у входа в нашу нору, — какие бы духи ни благоволили тебе — нас больше, и мы все видим. И мы будем следить.
И все затихло. Я крепче прижалась к маме, которая отчаянно пыталась оградить меня от подобной участи всю мою короткую жизнь. Глаза щипало от слез, полных обиды, а грудь содрогалась от тихих всхлипов. Мне страшно. Очень и очень страшно. Я потеряла бдительность, расслабилась, дала им победить. Теперь в опасности не только я, но и дорогие мне люди — пиявки, мать братьев, моя мама. Сбежать успел лишь Хьялдур — эти безумцы наверняка "наказали" бы и его просто за то, что он общался со мной.
Сквозь сопли и слезы, забившие нос, в мои легкие пробивался воздух, пахнущий кровью и потом. Я все еще боялась открыть глаза и лишь слышала, как люди уносили из пещеры тела. Мама крепче обняла меня, прижимая лицом к своей груди, когда они уносили прочь папу, израненного и обезображенного. И мы остались вдвоем, согревая друг друга теплом матери и дочери в сырой, холодной норе, в которой порывами завывал соленый морской ветер.
В объятиях матери я снова почувствовала себя крохотным младенцем, которому нужна защита родителей. Мне вдруг стало безумно грустно за Киру, которая была лишена подобного счастья, и стыдно за себя, что я не могла быть такой же сильной, как она. Не гожусь я на роль спасительницы. Трудные времена порождают сильных людей, таких, как Кира, маленькая рыжая бестия. Но не меня. Внутри я была все тем же ребенком, который просто боялся смерти, боялся самого страха. Кира же ничего не боялась.
Я хочу сдаться. Очень хочу сдаться. Просто раствориться в объятиях своей матери как в ту ночь, когда от голода мы с ней вместе замерзали изнутри. Просто выгореть, погаснуть навсегда и забыться в теплых объятиях смерти, как уже случилось однажды. Кто знает, может быть, в следующий раз мне повезет больше..?
Я не заметила, когда успела уснуть, но состояние было до боли знакомым. Я словно снова очутилась в утробе своей матери. Словно снова мне предстояло пережить девять месяцев, наполненных лишь собственными спутанными мыслями и беспричинным уютом крохотного теплого мира, в котором я находилась.
Однако я не умерла вновь. Я могла чувствовать запах душистых специй и горячего песка. Могла чувствовать жар расплавленного металла кожей своих рук. Могла ощутить дуновения ветра в волосах — ветра с далекого юга, где живут люди с тремя руками, а дети рождаются без единого крика.
Я могла видеть бескрайние голубые просторы, сливающиеся в далекий горизонт с зеленым океаном лесов и полей. Те места, где я никогда не была. Земли, спящие под покрывалом древности.
— Решила сдаться? — послышался в моей голове трещащий словно, старый граммофон, голос.
— Кто ты?
— Тот, у кого ты украла глаза.
— Я ничего не крала.
— Тогда откуда у тебя глаза ворона, девочка?
— А откуда я вообще здесь?
Голос, казалось, не знал, что мне ответить, но через несколько секунд я услышала сдавленный, хриплый смех.
— Воровка, пойманная с поличным и отрицающая свою вину. Ты смелая. Для человека.
— У меня есть имя, — меня начинал злить этот разговор.
— У меня оно тоже есть, Майя.
— И какое же?
Я резко открыла глаза, возвращаясь в ледяную, жестокую реальность, а мои уши разрывал громкий крик ворона, эхом отдающийся в скалах фьорда:
— Ун!.. — злой дух явил себя во сне и в реальности. Я слышала его голос в своей голове, казалось, более ясно, чем собственные мысли. — А теперь встань, воровка! За тобой уже два долга, и тебе не умереть, пока ты не вернешь то, что должна!
Я огляделась по сторонам, тяжело и сбивчиво дыша. Сердце почему-то колотилось, как бешеное, а все тело мелко дрожало от волнения. Но даже так мама продолжала спать со слезами, бегущими по щекам.