Но когда он действительно увидел «все сам» – увидел, как люди падают в расстрельный ров, как продолжают там шевелиться и звать на помощь, он потерял сознание. Хорошо еще, что подручный его, группенфюрер Вольф, успел подхватить слабонервного шефа и помог добраться до личного «хорьха» с номером «SS-1».
Результатом этого спектакля не стал, конечно, отказ от расстрелов, но возможности уничтожения были расширены с помощью так называемых «душегубок» – автофургонов, позволяющих удушить выхлопными газами до 70 человек и исключавшими прямой контакт с жертвами.
Возможный контакт с жертвами волновал не одного Гиммлера.
Адольф Эйхман в свое время, будучи в оккупированном Львове, очень был озабочен тем, что такое убийство может повлиять на «наших замечательных парней»[14].
ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЭЙХМАНА
Тюрьма «Рамле», Израиль, 1991 год
Кое-как добрался до Львова, прихожу к начальнику гестапо и говорю ему: «Это ужасно, что там делается… Ведь там из наших замечательных парней воспитывают садистов…»
Эйхман был озабочен, но «замечательные парни» все-таки не вешали, так сказать, индивидуально, а только (!) расстреливали и применяли при этом только (!) «военные методы».
За этим особенно следил группенфюрер Олендорф.
ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ОЛЕНДОРФА
Стенограмма заседания Международного военного трибунала
Нюрнберг, 3 января 1946 года
Допрос ведет представитель США, полковник Джон Эймен
Олендорф:Некоторые командиры не придерживались военных методов уничтожения и проводили индивидуальные расстрелы выстрелом в затылок.
Эймен:Вы возражали против этого?
Олендорф:Да, я был против.
Эймен:Почему?
Олендорф:Так как это вызывало нежелательную психологическую реакцию как у жертв, так и у тех, кому приказано провести этот расстрел…».
Но румын, видимо, мало волновала эта «интеллигентская психология».
У нас все по-честному, по-простому – нечего антимонии разводить.
Убивать, так убивать. Вешать, так вешать.
И вешали… Вешали без перерыва… пять часов.
Наверное, давно уже следовало прекратить.
Но генералы – Мачич и Трестиореану – все не решались.
Дело в том, что приказ Антонеску предписывал повесить 18 тысяч жидов, а они?
А они за все это время сумели повесить только пять…
Всего 5 тысяч!
Генералы прекрасно понимали, что их ждет в случае невыполнения приказа.
И тогда вдруг возникла «блестящая идея»: поскольку в городе нет больше мест для повешенья, следует просто вывести всех оставшихся жидов за город и там добить.
Ну вот и отлично! Вот и решение проблемы!
Местом бойни был выбран Дальник – небольшое село в 14–15 километрах от Одессы.
Правда, повесить там, как требовалось, еще 10–13 тысяч жидов… недостающих до 18 тысяч!.. вряд ли будет возможно…
Ну что ж – расстреляем!
Так или иначе, но Ордонанс № 561 будет выполнен.
К двум часам дня на стенах домов и на афишных тумбах был расклеен приказ, обязывающий евреев Одессы завтра, 24 октября 1941 года, явиться на Дальник:
«Всем жидам, проживающим в городе Одессе, независимо от пола и возраста, в течение 24 часов явиться в п. Дальник для регистрации паспортов, имея при себе запас провизии на трое суток. За неисполнение приказа вышеуказанные лица будут нести ответственность по закону военного времени, смертной казнью через повешение».
Обратите внимание!
Это точно такой приказ, по форме и по содержанию, как тот, что появился ровно месяц назад, 27 сентября, в Киеве.
Евреи Киева вышли тогда из своих домов и пошли на смерть к Бабьему Яру.
Неужели евреи Одессы завтра поступят так же?
Неужели пойдут на смерть на Дальник?
Обиталище повешенных
Ну, вот и закончился этот день – 23 октября 1941 года.
Улицы опустели.
Ушли на «заслуженный» отдых убийцы, а жители «Города Антонеску» схоронились в своих домах, задвинули запоры, задраили ставни.
Город стал обиталищем повешенных.
Живыми казались тела их, раскачивающиеся на ветру.
А может быть, и правда, в них все еще теплилась жизнь.
Ведь тут и там все еще раздавались стоны, все еще слышались хрипы.
Все еще капала алая кровь на синие базальтовые плитки тротуаров. Капала и собиралась в огромные лужи, над которыми все еще вился пар.