Выбрать главу

Красивая… Ладно, будем считать, что Париж стоил мессы. И знание — как выглядит настоящая нечеловеческая красота — стоит седых висков в неполных двадцать шесть.

— Ты… охотник на меня.

Знакомые вроде бы с детства слова прозвучали чертовски непривычно. Вроде бы все правильно и даже ударение верно расставлено, но все же… Лейтенант несколько секунд пытался поймать, понять, что же это за странность, и сообразил-таки: сами звуки были иными. Даже не акцент, а нечто более глубокое… словно кто-то записал фразу, а перед тем, как проиграть ее, изрядно пошалил с настройками.

— Да. Я — охотник на тебя.

Так вот и попадают на страницы истории, подумал он. В анналы. Седьмой по счету зарегистрированный случай полноценного контакта с «гостем» за всю историю отдела. Впрочем, поправился он, пока еще незарегистрированный. И очень даже просто может таковым и остаться.

— Почему? — спросила она.

— Ты пришла в наш мир.

Она тихонько охнула.

— Вы убили того, кто помог мне… кого я призвала.

— Да.

— Почему? Я пришла в этот мир… Разве это наказуемо смертью?

— Ты сама — смерть.

Кажется, она удивилась. Кажется — потому что на самом деле это почти незаметное движение лицевых мышц могло означать все что угодно. Удивилась… рассердилась… поразилась… расстроилась… Кто знает, как отражаются чувства на лицах обитателей Зазеркалья? И есть ли у них чувства вообще?

— Я — не смерть.

— Ты несешь ее в себе, — тихо сказал лейтенант.

Какой-то дурацкий разговор получается, тоскливо подумал он. Так же могли бы беседовать, скажем, скальпель хирурга и раковая опухоль. Можно ли убедить метастазу, что жрать здоровые клетки — нехорошо?

— Не понимаю.

Лейтенант вздохнул.

— На тебе отпечаток твоего мира. Вернее, — он досадливо поморщился, — в тебе. В твоей голове. Его часть. Ты — его часть. И то, к чему ты прикасаешься, тоже получает этот отпечаток. Чем больше таких следов, тем тоньше грань между мирами. Однажды эта грань может попросту исчезнуть, и тогда, — лейтенант резко развел ладони, — все. Большой бум. Взаимоаннигиляция… если ты сумеешь понять это слово.

— Конец всего?

— Конец обоих миров, — сказал он. — Того, где мы сейчас, — и того, из которого ты пришла. Остальные уцелеют. А может, — коротко усмехнулся лейтенант, — и нет. Может, все мироздание махом накроется.

— Из-за меня… смерть всего мира! Только из-за меня? Одна… — Следующее слово Алексей не смог даже разобрать, настолько непривычным было его звучание. И уж тем более воспроизвести его в виде букв. Шелест весенних листьев, плеск ручья, крик осенней стаи и хруст первого снега — попробуйте-ка сплавить все это в единое целое. — Одна может погубить миры? В любой миг?

— Нет. — Врать лейтенант не хотел, да и, наверное, не смог бы. — Одна — не сможет. Потребуются миллионы таких, как ты… и пара сотен лет.

«…теоретически, — мысленно закончил он. — Теоретически… потому что мы слишком мало, ничтожно мало знаем о том, как устроены грани Зазеркалья. Какие уж точные расчеты — просто с научников потребовали хоть какую-то цифру, они и выдали… какую-то. Всего лишь одна из теорий, далеко не самая обоснованная, с кучей дыр и белых пятен, но слишком уж высока ставка, чтобы рисковать. Как там у Стругацких: „Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах“. Это сказал тамошний гэбэшник, и, понятное дело, никаким производством святой воды он не занимался, а занялся он тем, что у человечества пока что — да и в будущем, скорее всего, тоже — получается лучше всего. Убийством. Вот и мы, обнаружив новую игрушку, придумали, что это большая бомба, и теперь с радостным повизгиванием занимаемся отстрелом потенциальных „детонаторов“. Шлеп-шлеп, на „раз-два-три“… вот идет защитник человечества, да что мелочиться — Вселенной, а как его узнать? Да очень просто — по кровавым следам!

И этот путь уже привел нас к „Конденсатору“, а думать, куда мы пойдем по этой лихой дороженьке дальше, очень не хочется, потому что исторический опыт нашептывает: на войне как на войне. А войны, как известно генералам и политикам, — которые, если всмотреться, тоже в общем-то генералы, только без погон, — не выигрываются сидением в пассивной обороне, и пора бы уже определиться с врагом и направлением главного удара, ну а на их удар нужно отвечать нашим контрударом, да так, чтобы… и вообще, линия обороны наших родных „граней“ должна проходить по „граням“ вражеских миров, ясно вам?! Это ж как аксиома Пифагора…»