Но разве не так же обстоит дело со знаменитым романом Свифта, который сразу был восторженно принят читателями и привлекает их до сих нор? Ведь и читатель свифтовского романа должен вместе с Гулливером знакомиться со странными существами и зонами — странными уже в смысле их пропорций, противоречащих привычным представлениям. Он, читатель, должен перенестись в королевство карликов и потом — в королевство великанов; должен приобрести опыт проживания на летающем острове ученых, Лапуте, и столкнуться с перевернутым миром страны благородных лошадей, которым прислуживают люди-варвары.
Конечно, и Свифт, и Дёблин — оба они — показывают читателю безмерно большое и безмерно малое, безмерно странное и вывернутое наизнанку. Но делают они это — если иметь в виду два решающих момента — по-разному. Во-первых, Свифт создает сатирическую модель. Используя увеличивающую оптику Лилипутии или уменьшающую оптику Бробдингнега (страны великанов), он заставляет своих современников яснее увидеть их собственные жизненные обстоятельства. Удаление от дома и изменение соотношения величин здесь как раз не заводят читателя в чуждую ему сферу. А побуждают его пристальнее взглянуть на привычную домашнюю ситуацию. Во-вторых, читатель Свифта, совершая «Путешествия в некоторые отдаленные страны света»[2], может полагаться на Гулливера как на своего гида. Гулливер ведет его по трудным для продвижения землям; смотрит, и слушает, и удивляется за него; переводит те чуждые впечатления, в которых читатель мог бы запутаться, на язык привычных представлений. Читатель же Дёблина, оставленный в одиночестве и сознающий свою ничтожность, вынужден сам искать дорогу в непроходимых дебрях будущих времен и пространств. То, с чем он сталкивается на чужбине этого романа, — отнюдь не переодетая в сатирический наряд родина. В сверхъестественно-огромных горах, морях и гигантах с их сверхъестественными побуждениями он не угадывает остраненную повседневность. Наоборот. Дёблин подчеркивает их — гор, морей и гигантов — неслыханное своеобразие и самоуправство. Он не сковывает это безмерно-чуждое ни удобной сатирической программой, ни персонажем-проводником наподобие Гулливера.
Отказ от того и другого соответствует задаче, которую поставил перед собой автор, и по-своему вполне логичен. Ведь описанный в романе безграничный процесс уже не был бы непредсказуемым, если бы его ограничивал предсказуемый угол зрения обычного романного персонажа. Читателю, соответственно, отказывают в важнейшей услуге, связанной с существованием внутри текста обычной, легко идентифицируемой точки зрения. А именно: в услуге эпического трансформатора. То есть в наличии такого субъективного современного сознания, которое преобразовало бы чудовищное напряжение, возникающее в поле взаимодействия между горами, морями и гигантами, в умеренное напряжение, в электрический ток, пригодный для домашнего употребления (читателем). Но ведь Дёблин хочет именно этого: чтобы читатель, ничем не подстрахованный — без какой-либо буферной посредующей инстанции, — испытал на себе воздействие высокого напряжения.
Тема без сюжетаНесмотря на свою безмерность, роман не распадается, не превращается в хаотичное нагромождение бесформенных повествовательных фрагментов. Он обладает внутренней связностью, и эта связность легко в нем распознается. Но только связывает его не пронизывающая весь текст цепочка тесно пригнанных друг к другу событий, как бывает в обычном романе. То есть: его не связывают ни биографии главных персонажей, ни последовательность поколений одной семьи, ни опасные этапы странствия нескольких искателей приключений. Взаимоотношения между несколькими, немногими персонажами становятся несущественными там, где читателю приходится в семимильных сапогах пересекать континенты и столетия, забредая порой в Совершенно-Небывалое.
Связность «Гор морей и гигантов» обеспечивается не сюжетом, но темой. Если попытаться свести тему к общей формуле, она будет звучать так: «Человек и природа». Дёблину тема нужна прежде всего в таком виде, как почти ничего не говорящая обобщающая фраза, — чтобы пронизать ею и сбить в одно целое центростремительные части его буйно разрастающегося повествовательного материала. Но поскольку Дёблин хочет подчинить этой теме все части, сохранив вместе с тем своеобразие каждой, ему неизбежно приходится дифференцировать и саму тему. Всякий раз — в зависимости от того, на каком материале развертывается — она предстает в новом обличье. И обретает, так сказать, новую валентность. Одно дело, когда целые эскадры первопроходцев отправляются в Исландию, чтобы отобрать у природы — у исландских вулканов — неисчерпаемые запасы энергии; другое — когда у выродившихся горожан из-за искусственной пищи и отсутствия физической активности начинают атрофироваться какие-то части организма; третье — когда естествоиспытатель и политик Мардук в ходе биологического эксперимента уничтожает своих противников: они оказываются раздавленными непомерно разрастающимися, срастающимися между собой деревьями; четвертое — когда одержимая любовью Марион, не умея справиться с собственными влечениями, выбрасывается из окна и разбивается насмерть.