– Небольшое, – она так ловко погладила меня по голове, что я не успел отреагировать. Ну и реакция у девушки! – Десять шершней против четырех сушек. Я летела на этой тушке и мы уже распрощались с жизнями! Врунишка.
Я почувствовал себя неловко.
– Так что я обязана вам жизнью. Как, впрочем, двадцать три раненых, сопровождающие и экипаж Ту во главе с генералом Алаторцевым.
– Да чего там, пустяки, – пробормотал я.
– Вы еще скажите с умным видом, что это ваши обязанности.
Я прикусил губу. Именно это я и хотел сказать. Мысли она читает или я дурею в ее присутствии?
– Кстати, вы мне тоже должны. Пусть не жизнь, но все же руку.
– Да? – нейтрально поинтересовался я.
– Операцию на вашей руке сделала я. Первоначально у медицинского консилиума была мысль отрезать вам руку, но я убедила местных врачей рискнуть. Посмотрите.
Она развернула монитор и я увидел снимок крупным планом кости руки, которую фиксировало керамическое кольцо. На кольце четко выделялось «Любар», окончания не было видно, но я не сомневался, что это фамилия врача.
– Их специально метят, чтобы знать, кто проводил операцию, – пояснила Любаревич.
– Значит мы квиты, – жизнерадостно заключил я.
– И все?
– Ну, в общем-то, да.
– Вот и идите отсюда, – обижено сказала красавица.
И я удрал.
Следующие дни были тяжелыми. О, женщины – страшные животные. У меня был большой опыт общения с женской частью. Среди студентов женщины составляли значительную часть и я всякого навидался. И потому пришел к выводу – Любаревич вышла на охоту. Это было видно по раскраске, по ослепительной улыбке, по вкрадчивой ходьбе, по готовности соглашаться со всем. Известный сюжет, не так ли? Влюбить, а потом бросить.
К счастью, встречались мы не часто. Полеты совершались каждый день, пусть и не всегда боевые.
Помимо обязанностей пилота, хоть и редко, но все же приходилось одергивать личный состав дивизии. На третий день пребывания в полку я отменил существующую практику вертикального взлета строго по прямой на аэродромной пятке, неприкрытой зенитной обороной. И поставил электронную печать главкома на запрещающий приказ.
Ардашев, конечно, знал, что он грубо нарушает добрую дюжину строгих распоряжении и инструкций, подписанных на самом верху. Но по стародавней славянской привычке спустил все на авось. Мол, дед мой так летал, отец…, и я не окочурюсь. Увидев мой приказ, он рассвирепел, вызвал в штабное помещение, поставил по стойке смирно, и часа два в присутствии штабных и просто случайных людей держал речь, перемежая похвальбу о заслугах полка, о героических поступках пилотов с угрозами расчесать шерсть каким-то мальчишкам, одновременно намекая на возможность вырасти в его полку в легендарного пилота.
Когда он выдохся, а приказ продолжал действовать, поскольку я категорически отказался его отменить, Ардашев подключил артиллерию большой мощности – позвонил комдиву. Демонстративно включив громкую связь, он доложил, что боевая деятельность полка срывается из-за мелких придирок молодежи, которая по каким-то заслугам получила большие полномочия и теперь бестолково ломает дрова.
Зря он включил громкую связь. Иначе о словах Ладыгина знал бы он один, а не добрый десяток присутствующих. Генерал сообщил Ардашеву о некоторых его сомнительных физиологических действиях, усомнился, что он происходит от человекообразных предков, и потребовал строго выполнять указания представителя главкома. Иначе он явится лично и сам начнет наводить порядок в эскадрильях.
Командир полка стоял багровый и бросал свирепые взгляды на подчиненных. Так не найдя причины для ругани, а может быть сдержавшись – они же не виноваты – он вылетел из помещения. Через час требование представителя главкома было пунктуально выполнено – на стартовой позиции установлены четыре переносных зенитных ракетных комплекса «Комар-6» и три двуствольных 57-мм комплекса зенитных автоматов «Астра-3». Пилоты получили строгий приказ взлетать только по скользящему маршруту, а кибер-пилотам компов машин введены варианты взлета, которые те произвольно выбирали и модернизировали. Строго проверив проведенные мероприятия Савельев, то есть я, разрешил полеты и вскоре сам отправился на маршрут в составе четверки под командованием комэска.
По пути к кораблям я наткнулся на Любаревич. Точнее сказать, она находилась в засаде, рассчитывая поймать добычу с двумя маленькими звездочками. Увидев меня, она чуть ли не зубами щелкнула от радости и мягко, по кошачьи, заскользила в моем направлении. Я почувствовал себя антилопой-гну, на которую охотится львица.
– Товарищ лейтенант, вам нельзя участвовать в боевом патрулировании по состоянию здоровья.
Не смешите тень моей покойной бабушки. Ну я сейчас тебе покажу, как спорить с формалистом – законолюбом.
Шедшие рядом пилоты во главе с Приваловым немедленно затормозили. Им стало любопытно посмотреть на битву гигантов.
– Товарищ капитан медицинской службы, я действительно испытываю некоторые проблемы с состоянием крови, однако, согласно инструкции 15–43 о возможности допуска к вылетам в связи с проблемами со здоровьем, вылет разрешается в случае одобрения медицинским универсальным устройством проверки данных. Вот разрешение.
Любаревич открыла рот, чтобы набрать побольше кислороду для активизации деятельности головного мозга и обнаружения аргументов, а я спокойно обошел ее и пошел к своей тарелке.
Краем глаза я увидел, что пилоты рассыпались, скрываясь от обозленной врачихи. Отрежет еще чего-нибудь.
– Ну ты, брат, страшная штука, – обрадовал меня Кивров, – саму Любаревич заткнул.
Нашу отношения начались с того, что по моему требованию ему был объявлен выговор перед строем полка. Капитан, конечно, надулся и со мной не разговаривал. Но через два дня у него родился сын. Обстановка над Москвой была тяжелой. Несмотря на уважительную причину, отпустить его из полка Ардашев не мог. Нюансов состояния жены новоявленный отец не знал и новость была, как кувалда по голове. Радостная такая кувалда. Он очень хотел мальчика и, вопреки мнению врачей, мечта сбылась. И его очень интересовало, откуда я это узнал.
Я только загадочно улыбался и молчал. Если бы подумал, Кивров сам бы догадался, что я всего лишь использовал электронную печать и нагло влез на сайт роддома, где скачал последние новости о состоянии беременного контингента. Но Кивров был в состоянии счастливого отца и только моргал. Головной мозг, похоже, у него отключился. В таком состоянии бросать в бой его было опасно, но Ардашев был вынужден отправлять в стратосферу все силы. Там периодически возникали определенные проблемы. На массированные удары саргов уже не хватало, а вот булавочные уколы вновь начались и наносились постоянно, растягивая нашу оборону и заставляя пилотов напряженно работать.
Нас направили решить одну задачку. Легкий крейсер саргов время от времени приближался к поверхности Земли над Москвой на расстояние, безопасное от огня с поверхности планеты. Дальнейшую дразниловку он передавал паре шершней, для которых самонаводящиеся ракеты были неразумной роскошью. Приходилось поднимать легкие истребители и отгонять нахалов в ближний космос, где их подбирал крейсер.
Привалову эти игры надоели и он решил покончить с саргами одним ударом. Четверка Су разделились на две пары и пологой дугой на огромной скорости начала охватывать шершней. Мне ситуация не понравилось. Слишком уж лениво крутились тарелки врага. Такое чувство, что нас подманивали. Хотелось верить, что комэск с его опытом боев сумеет выбрать правильное решение.
А затем стало поздно. Из крейсера вдруг показалось еще четыре шершня, которые, мгновенно разогнавшись, дружно атаковали сушку комэска. Привалов был пилотом опытным, а его комп имел программы высокой маневренности. Сушка сумела частично увернуться от огня, но часть снарядов поразили машину. Су сразу отяжелела и стала бессильно падать на Землю. Машине, похоже, хана. В таком случае одна возможность спастись, если пилот оставался жив. Падать до высоты в 4 километра и катапультироваться. С этой высоты крохотному компу спаскапсулы хватит гравитационной скорости, чтобы, маневрируя, опустить пилота на землю, даже если тот совершенно беспомощен.