Выбрать главу

У приборной доски стоял в зажимах трофейный автомат. Это оружие принёс, сдаваясь в плен, Клаус Бюрке. «А что если Клаусу доверить автомат? Вроде назад ему пути нет?.. Ладно, посмотрим, подождём…»

Опустившись на землю у массивного катка «крокодила», Якушин положил справа карабин и коробку с патронами, слева — автомат. Стало как-то спокойнее.

Правду говорил Бутузов: «За оружие держишься — на душе легче».

«Чего теряться? — подбадривал себя Алексей. — Я ведь здорово стреляю. Недаром получил „Ворошиловского стрелка“! Да и в шофёрской школе на стрельбах не мазал».

Возбуждённый, он крикнул Бюрке по-русски (немецкие слова как-то забылись):

— Пусть только сунутся!

Бюрке молчал.

Немцы вскинули автоматы.

— Оставим автомобиль, — робко предложил Бюрке. — Отойдём.

— Шиш! Этого не хочешь? — Алексей яростно ткнул немцу фигу.

Теперь враги были отчётливо видны. Правый, в лоснящемся чёрном плаще, то и дело поворачивался к другим, видимо, командовал. По знаку «чёрного» они разомкнулись ещё шире и ускорили шаг. Матёрые, по-звериному ловкие, готовые на все. И с ними придётся сражаться ему, Лешке Якушину, почти не обстрелянному солдату, вчерашнему школьнику.

Он решился:

— Бюрке. Нимм. Бери. Бери автомат. Иначе и тебе и мне — капут.

Подвинув локтем оружие, повторил:

— Нимм. Бери!

Немец нерешительно притянул к себе автомат.

— Выстрелю — стреляй и ты. Понял?

— Йа, йа, — ответил немец дрожащим голосом.

Якушин прицелился в «чёрного», несомненно, самого главного. У этого немца наверняка хищный нос и короткие гитлеровские усики.

Выловив в прицеле трепещущую мушку, уже готовый выстрелить, он скорее почувствовал, чем услышал какое-то движение слева.

Повернул голову и увидел, как поднявшийся во весь рост Бюрке вышагнул из-за тягача. Тряся контуженной головой, размахивая автоматом, пленный что-то пронзительно кричал.

Ошеломлённый Якушин улавливал лишь отдельные слова:

— Нихт шиссен… Камраден. Нах хаузе… Капут… Нихт шиссен… Вег…

Что это? Неужели он уговаривает их сдаться или уйти? Дурак!

«Та-та-та» — ударил автомат.

«Теньк… теньк… теньк» — пропели пули.

Бюрке схватился за живот. Скрючившись, присел, как для прыжка, и повалился набок.

«Своего убили, немца. Сволочи, звери, гады паршивые!» — От ярости Алексей заскрипел зубами. Ещё в руках «чёрного» бился автомат, когда Якушин, успокоив прыгающую в прицеле мушку, нажал на спуск.

Плащ осел, надулся колоколом и, смятый, упал.

«Попал, попал, попал!»

Передёргивая затвор и поводя стволом карабина, Якушин искал оставшихся фашистов и не мог найти. Мельтешили стебельки пшеницы, головки цветов, темнели бугорки и воронки, а немцев не было. Он не сразу понял, что они залегли.

Ожидая ответного удара, Якушин отполз влево, вдоль гусеницы, и правильно сделал, потому что на прежнюю его позицию в тот же миг шквалом обрушились автоматные очереди.

Теперь Алексей был совсем близко от Бюрке. Маленький немец, сжавшись, лежал на правом боку. Над ремнём, на пыльном мундире, расплывалось тёмное пятно. К нему прижималась, ощупывая, ладонь левой руки, а правая, неестественно длинная, судорожно вцепилась в ремень автомата. Казалось, Бгорке тянулся к оружию и не мог дотянуться.

«Стрелял бы, а не уговаривал, — с горечью и досадой подумал Алексей. — Им наплевать, что ты немец, они же добьют тебя, вот сейчас добьют».

Противясь этой мысли, он подлез под корму «крокодила», рывком выдвинулся из-за укрытия, обеими руками ухватил Бюрке за полы мундира и потянул на себя. Тощенькое тело словно бы упиралось, стало тяжёлым и неподатливым. Сбивая коленки, натужно выгибаясь, Алексей поволок раненого, за которым тащился автомат. Но, поворачиваясь, чтобы приподнять Бюрке и прислонить к борту машины, он вдруг почувствовал хлёсткий, как железным прутом, удар по ноге и на миг замер.

Удар погас. Ещё не понимая, что произошло, Алексей усадил хрипевшего Бюрке, подобрал автомат, стёр со ствола пыль, положил рядом, и только тогда ногу наскозь прошила слепящая боль.

Алексей подавил крик — сквозь боль остро и отчётливо пробивалось в сознании: услышат немцы и догадаются о беспомощности.

От сделанного усилия захолонуло сердце, на лбу выступила испарина.

Это продолжалось секунды, а потом наступило облегчение и с ним неожиданная радость: «Да, ранили, да, да, а я держусь, и мне не страшно: я и сам не знал, какой я сильный, крепкий, упорный человек!»