Гостиница "Иртыш"
074. Гостиница «Иртыш»
22.06.1993
Жамал перешёл на работу в то самое малое производственное предприятие «Гранит», которому руководство нашего института продало все права на выпуск огнеупоров. Он тащил туда за собой и меня, но я ещё на полгода подзадержался в институте, и мы с Габаевым из-за этого чуть не поссорились. Когда наш отдел развалился уже окончательно, и даже мой заведующий лабораторией дядя Саша ушёл в коммерцию к Львовичу, пришлось сваливать и мне – к радости Жамала, разумеется, в «Гранит».
Очередная футеровка начиналась в середине июля 1993 года на Семипалатинском цементном заводе. Габаев в аэровокзале очень долго уговаривал молоденькую кассиршу найти мне билетик на вечерний рейс в этот город, и в конце концов всё же её уболтал, причём, по-моему, не только на авиабилет…
Жёлто-красное солнце спряталось к вечеру в огромную грозовую тучу, надвигавшуюся к Алматы со стороны Капчагая. На лётном поле аэропорта самолётиков оказалось на удивление мало. Семипалатинский «Як-40» притулился где-то на самом краю лётного поля, почти у начала полосы. Нас быстренько запихали внутрь него, и самолётик, едва взлетев, сразу же оказался перед этой самой тучей, и начал беспомощно метаться то вправо, то влево, пытаясь найти хоть какой-нибудь просвет между огромными тёмно-серыми облаками, выплёвывавшими в нас каждую секунду по десятку огромных молний.
Через пару минут за окошком резко потемнело, а нас начало сильно швырять вверх-вниз. Длилось это, правда, недолго, и вскоре внизу стало видно плотину Капчагайской ГЭС с зонами отдыха, расположившимися сразу за нею. Июльский субботний вечер – народ толпами валялся на пляжах, несмотря на только что прошедший там дождь. За этой грозовой тучей почти до самого Семипалатинска тянулись облака. Большие самолёты летают гораздо выше таких облаков, а наш «Як-40» летел точно между ними, и огромные белые глыбы, вальяжно проплывавшие мимо моего окошка, сделали этот рейс совершенно незабываемым.
В пол-одиннадцатого вечера мы, сделав круг над лётным полем, приземлились в абсолютно пустом семипалатинском аэропорту. Все пассажиры последнего, прилетевшего туда в те сутки рейса, уместились в частный «КАвЗик» последнего же калымщика. Было уже совсем темно, когда я нашёл почти в самом центре города гостиницу «Иртыш» и получил место в «двухместке» на восьмом этаже.
Обглоданный комарами почти до костей, я проснулся ранним воскресным утром и выглянул на балкон. Светило яркое солнце, внизу, за деревьями, плескался Иртыш, а по мосту через него, со стороны Жана-Семея, подходил какой-то пассажирский: все его вагончики были какого-нибудь разного цвета: от нежно-голубого до тёмно-зелёного.
От высоты восьмого этажа захватывало дух (дома я жил на втором). Я сделал бумажный самолётик и запустил его в сторону речки. Изделие сделало в воздухе несколько больших кругов и спустилось парочкой этажей ниже, когда из-за угла здания вдруг появилась летевшая по каким-то своим делам огромная ворона. Не знаю уж, что вдруг на неё нашло, но большая серо-чёрная птица с громким карканьем сумела догнать в воздухе мой, делавший свой очередной круг самолётик, и растерзала его лапами на самые мелкие шматки! Кусок бумаги она торжественно унесла с собой, а остатки самолётика упали на крышу гостиничного ресторана. Я собрался и поехал на цемзавод.
Ну и что, что воскресенье? Оперативка по подготовке к началу футеровочных работ прошла вовремя и при полном аншлаге. А когда я, ближе к обеду, вернулся обратно в гостиницу, у меня в номере появился мой первый сосед. Крохотный, щупленький и насквозь больной мужичок оказался бывшим ликвидатором аварии в Чернобыле. Он был из какого-то очень дальнего аула, находившегося почти у самой китайской границы, и всё же как-то сумел пробить все бюрократические препоны райбольниц и облздравов – на следующее утро ему нужно было улетать по президентскому гранту аж в Японию, для прохождения курса лечения от лучевой болезни в специальной больнице в Хиросиме. За вечер мой сосед понарассказывал мне немало интересного про этот самый Чернобыль, а утром мы очень тепло попрощались…
Дай ему Аллах ещё двести лет здоровья…
Один мой глаз в то утро раскрылся с большим трудом. Промыв его холодным чаем, я увидел, что он весь ярко-красный! Приехав на завод и потолкавшись в жуткой пылюке возле и внутри ремонтировавшейся цементной печи, я к обеду взвыл от боли! Бригадир футеровщиков моментально усадил меня в свой личный «Жигуль» и повёз в заводскую поликлинику. Пожилая женщина-окулист сказала мне, что это конъюнктивит, и выписала целую кучу всяких капель.